14 декабря. Николай первый - Мережковский Д.С.

Царство Зверя


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Представь себе, Комаровский, есть люди, которые, к несчастью, носят один с нами мундир и называют меня... - начал государь, усмехаясь криво, одним углом рта, как человек, у которого сильно болят зубы, и кончил с усилием: - Называют меня самозванцем! "Самозванец" - в устах самодержца российского: это слово так поразило генерала Комаровского, что он не сразу нашелся, что ответить.

- Мерзавцы! - проговорил, наконец, и, чувствуя, что этого мало, выругался по-русски, непристойным ругательством.

Государь, в одном мундире Измайловского полка, в голубой Андреевской ленте, как был одет к молебствию, сидел верхом на белой лошади, окруженный свитою генералов и флигель-адъютантов, впереди батальона лейб-гвардии Преображенского полка, построенного в колонну на Адмиралтейской площади, против Невского.

Тишина зимнего дня углублялась тем, что на занятых войсками площадях и улицах езда прекратилась. Близкие голоса раздавались, как в комнате, а издали, со стороны Сената, доносился протяжный гул, несмолкаемый, подобный гулу морского прибоя, с отдельными возгласами, как будто скрежетами подводных камней, уносимых волной отливающей: "Ура-ра-ра!" Вдруг затрещали ружейные выстрелы, гул голосов усилился, как будто приблизился, и опять: "Ура-ра-ра!" Генерал Комаровский поглядывал на государя украдкой, искоса. Под низко надвинутою треугольною черною шляпою с черными перьями лицо Николая побледнело прозрачно-синеватою бледностью, и впалые, темные глаза расширились. "У страха глаза велики", - подумал Комаровский внезапно-нечаянно.

- Слышишь эти крики и выстрелы? - обернулся к нему государь. - Я покажу им, что не трушу!

- Все удивляются мужеству вашего императорского величества, но вы обязаны хранить драгоценную жизнь вашу для блага отечества, - ответил Комаровский.

А государь почувствовал, что не надо было говорить о трусости. Все время фальшивил, как певец, спавший с голоса, или актер, не выучивший роли.

"Рыцарь без страха и упрека" - вот роль, которую надо было сыграть.

Начал хорошо. "Может быть, сегодня вечером нас обоих не будет на свете, но мы умрем, исполнив наш долг", - одеваясь поутру, сказал Бенкендорфу. И потом - командирам гвардейского корпуса: "Вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня, - если буду императором, хоть на один час, то покажу, что был того достоин!" Но когда услышал: "Бунт!" - вдруг сердце упало, потемнело в глазах, и все замелькало, закружилось, как в вихре.

Для чего-то кинулся на дворцовую гауптвахту - должно быть, думал, что вот-вот бунтовщики вломятся во дворец, и хотел поставить караулы у дверей; потом выбежал под главные ворота дворца и столкнулся с полковником Хвощинским, приехавшим прямо из казарм Московского полка, израненным, с повязкою на голове. Государь, увидев на повязке кровь, замахал руками, закричал: "Уберите, уберите! Спрячьте же!" - чтобы видом крови не разжечь толпы, хотя никакой толпы еще не было.

Потом один, без свиты, очутился на Дворцовой площади, в столпившейся кучке прохожих; что-то говорил им, доказывал, читал и толковал манифест и просил убедительно: "Наденьте шапки, наденьте шапки - простудитесь!" А те кричали: "Ура!", становились на колени, хватали его за фалды мундира, за руки, за ноги: "Государь-батюшка, отец ты наш! Всех на клочья разорвем, не выдадим!" И краснорожий в лисьей шубе лез целоваться; изо рта его пахло водкою, луком и еще каким-то отвратительным запахом, точно сырой говядины.

А в задних рядах бушевал пьяный; его унимали, били, но он успел-таки выкрикнуть:

- Ура, Константин! Государь немного отдохнул, ободрился только тогда, когда увидел, что батальон лейб-гвардии Преображенского полка строится перед дворцом в колонну.

Собралась наконец свита; подали лошадь.

- Ребята! Московские шалят. Не перенимать у них и делать свое дело молодцами! Готовы ли вы идти за мной, куда велю? - закричал, проезжая по фронту, уже привычным, начальническим голосом.

- Рады стараться, ваше императорское величество! - ответили солдаты нетвердо, недружно, но слава Богу, что хоть так.

- Дивизион, вперед! Вполоборота, левым плечом, марш-марш! - скомандовал государь и повел их на Адмиралтейскую площадь.

Но, дойдя до Невского, остановился, не зная, что делать. Решил подождать посланного для разведок генерала Сухозанета, начальника гвардейской артиллерии.

Все это мелькнуло перед ним, как видение бреда, когда он закрыл глаза и забылся на миг: такие миги забвения находили на него, подобные обморокам.

Очнулся от голоса генерал-адъютанта Левашова, подскакавшего к нему после давешних криков и выстрелов на Сенатской площади.

- Ваше величество, граф Милорадович ранен.

- Жив?

- Рана тяжелая - едва ли выживет.

- Ну, что ж, сам виноват, свое получил, - пожал плечами государь, и тонкие губы его искривились такою усмешкою, что всем вдруг стало жутко.

"Да, это не Александр Павлович! Погодите, ужо задаст вам конституцию!" - подумал Комаровский.

- Ну, что, как, Иван Онуфрич? - обратился государь к подскакавшему генералу Сухозанету.

- Cela va mal, sire*, - начал тот. - Бунт разрастается; бунтовщики никаких увещаний не слушают; присягнувшие войска ненадежны, каждую минуту могут перейти на сторону мятежников, и тогда следует ожидать величайших ужасов. Извольте, ваше величество, послать за артиллерией, - кончил Сухозанет свое донесение.

_______________

* Плохо дело, ваше величество (фр.).

- Да ведь сам говоришь - ненадежна?

- Что же делать, другого способа нет. Не обойтись без артиллерии...

Но государь уже не слушал. Чувствовал, что по спине его ползут мурашки, и нижняя челюсть прыгает. "От холода", - утешал себя, но знал, что не только от холода. Вспомнилось, как в детстве, во время грозы, убегал в спальню, ложился в постель и прятал под подушку голову, а дядька Ламсдорф вытаскивал его за ухо: "За ушко да на солнышко". Жалел себя. Ну за что они все на него? Что он им сделал? "Братниной воли жертва невинная! Pauvre diable! - Бедный малый! Бедный Никс!" Когда очнулся, то увидел, что с ним говорит уже не генерал Сухозанет, а генерал Воинов, начальник гвардейского корпуса.

- Ваше величество, в Измайловском полку беспокойство и нерешительность...

- Что вы говорите? Что вы говорите? Как вы смеете? - вдруг закричал на него государь так внезапно неистово, что тот остолбенел и выпучил глаза от удивления. - Место ваше, сударь, не здесь, а там, где вверенные вам войска вышли из повиновения!

- Осмелюсь доложить, ваше величество...

- Молчать!

- Государь...

- Молчать! И каждый раз, как раскрывал он рот, раздавался этот крик неистовый.

Государь знал, что сердиться не за что, но не мог удержаться. Точно огненный напиток разлился по жилам, согревающий, укрепляющий. Ни подлых мурашек, ни дрожания челюсти. Опять - рыцарь без страха и упрека; самодержец, а не самозванец. Понял, что спасен, только бы рассердиться как следует.

Незнакомый штабс-капитан драгунского полка, высокого роста, с желто-смуглым лицом, черными глазами, черными усами и черной повязкой на лбу, подошел и уставился на него почтительно, но чересчур спокойно; что-то было в этом спокойствии, что уничтожало расстояние между государем и подданным.

- Что вам угодно? - невольно обернувшись к нему, спросил государь.

- Я был с ними, но оставил их и решился явиться с повинной головой к вашему величеству, - ответил офицер все так же спокойно.

- Как ваше имя?

- Якубович.

- Спасибо вам, вы ваш долг знаете, - подал ему руку государь, и Якубович пожал ее с тою усмешкою, которую дамы, в него влюбленные, называли "демонской".

- Ступайте же к ним, господин Якубовский...

- Якубович, - поправил тот внушительно.

- И скажите им от моего имени, что, если они сложат оружие, я их прощаю.

- Исполню, государь, но жив не вернусь.

- Ну, если боитесь...

- Вот доказательство, что я не из трусов. Мне честь моя дороже головы израненной! - снял Якубович шляпу и указал на свою повязанную голову.

Потом вынул из ножен саблю, надел на нее белый платок - знак перемирия - и пошел на Сенатскую площадь к мятежникам.

- Молодец! - сказал кто-то из свиты.

Государь промолчал и нахмурился.

Долго не возвращался посланный. Наконец вдали замелькал белый платок.

Государь не вытерпел - подъехал к нему.

- Ну, что же, господин Якубовский?

- Якубович, - опять поправил тот еще внушительней. - Толпа буйная, государь. Ничего не слушает.

- Так чего же они хотят?

- Позвольте, ваше величество, сказать на ухо.

- Берегитесь, рожа разбойничья, - шепнул государю Бенкендорф.

Но тот уже наклонился с лошади и подставил ухо.

"Вот теперь его можно убить", - подумал Якубович Не был трусом; если бы решил убить, не побоялся бы. Но не знал, зачем и за что убивать.

Покойного Александра Павловича - за то, что чином обошел, а этого за что? К тому же цареубийца, казалось ему, должен быть весь в черном платье, на черном коне и непременно, чтобы парад и солнце и музыка. А так просто убить, что за удовольствие?

- Просят, чтоб ваше величество сами подъехать изволили. С вами говорить хотят и больше ни с кем, - шепнул ему на ухо.

- Со мной? О чем?

- О конституции.

Лгал: никаких переговоров с бунтовщиками не вел. Когда подходил к ним, они закричали ему издали: "Подлец!" - и прицелились. Он успел только шепнуть два слова Михаилу Бестужеву, повернулся и ушел.

- А ты как думаешь? - спросил государь Бенкендорфа, пересказав ему на ухо слова Якубовича.

- Картечи бы им надо, вот что я думаю, ваше величество! - воскликнул Бенкендорф с негодованием.

"Картечи или конституции?" - подумал государь, и бледное лицо его еще больше побледнело; опять мурашки по спине заползали, нижняя челюсть запрыгала.

Якубович взглянул на него и понял, что был прав, когда сказал давеча Михаилу Бестужеву:

- Держитесь - трусят!

<<Предыдущая глава Оглавление

14 декабря (Николай первый). Читать далее>>

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского