Александр первый - Мережковский Д.С.

Царство Зверя


ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, благочестивейшего государя императора Александра Первого всея России!- слышалось надгробное пение, и никто не удивлялся, что царя называют рабом.
Обмытый, убранный, в чистом белье и белом шлафроке, он лежал там же, где умер, в кабинете-спальне, на узкой железной походной кровати. В головах икона Спасителя, в ногах - аналой с Евангелием. Четыре свечи горели дневным тусклым пламенем, как тогда, месяц назад, когда он читал записку о Тайном Обществе. В лучах солнца (погода разгулялась) струились голубые волны ладана.
Нижняя челюсть покойника все еще была подвязана, чтоб рот не раскрывался; узелок затянут тщательно, и на макушке торчали два белых кончика. Лицо помолодело, похорошело, и такое выражение было в нем, как будто он сделал то, что надо было сделать, и теперь ему хорошо,- "все хорошо на веки веков".
На первой панихиде присутствовала государыня; все еще не плакала; лицо ее было так же спокойно, как лицо усопшего.
На другой день, 20 ноября, в пятницу, в семь часов вечера, в присутствии начальника штаба, генерала Дибича, генерал-адъютанта Чернышева и девяти докторов, в том числе Виллие, Штофрегена и Тарасова, произведено было вскрытие тела.
Доктора нашли, что мозг почернел с левой стороны, именно там, где государь жаловался на боль. В протоколе было сказано: "по отделении пилою верхней части черепа из затылочной стороны вытекло два унца венозной крови, а при извлечении мозга из полости онаго найдено прозрачной сукровицы (serositas) до двух унцов. Сие анатомическое исследование очевидно доказывает, что августейший наш монарх был одержим острою болезнью, коею первоначально поражена была печень и прочие к отделению желчи служащие органы; болезнь сия, в продолжении своем, постепенно перешла в жестокую горячку с воспалением мозга и была, наконец, причиною смерти его императорского величества".
Чтобы тело перевезти в Петербург, почти за две тысячи верст, надо было набальзамировать его. Дибич поручил бальзамированье лейб-хирургу Тарасову, когда же тот отказался "из сыновнего чувства и благоговения к покойному императору", то - гоф-медикам Рейнгольду и Добберту.
Тотчас по вскрытии, тут же, в кабинете государя, приступили к делу: велено было кончить в ту же ночь до утра.
Во втором часу ночи Дибич отправил своего адъютанта, молоденького штабного офицера, Николая Ивановича Шенига, во дворец, чтобы узнать, как идет бальзамированье.
Шениг не нашел во дворце никого, кроме стоявшего на часах у входа казачьего офицера. На время бальзамированья и установки катафалка государыня выехала в соседний дом Шихматова.
Пройдя по пустынным и темным комнатам, Шениг подошел к двери кабинета, дверь была заперта; постучался; изнутри окликнули, опросили и, наконец, отперли.
Когда он вошел, на него пахнуло удушливым запахом лекарств, ароматических трав, уксуса, спирта и еще чем-то тяжелым - только потом понял он, что это трупный запах. Посередине комнаты стоял большой кухонный стол; вокруг него толпились люди в запачканных фартуках; что-то длинное, белое лежало на столе. Он знал, что, но не хотел вглядываться; зажмурив глаза, стараясь не дышать носом, подошел к гоф-медикам, Рейнгольду и Добберту. Они сидели у пылавшего камина и варили что-то на огне в двух котелках, иногда снимая пену и помешивая варево оловянными ложками. Курили сигары. Рейнгольд - худой, длинный, Добберт - низенький, толстенький; освещенные красным пламенем, похожи были на двух колдунов, которые варят волшебное снадобье.
- Честь имею явиться от его превосходительства, генерала Дибича, дабы узнать, в каком положении находится тело покойного государя императора,- отрапортовал Шениг.
Рейнгольд ничего не ответил и продолжал мешать в котелке, а Добберт вынул изо рта сигару, держа ее между двумя пальцами, большим и безымянным,- руки у него были запачканы,- и посмотрел из-под очков брюзгливо.
- В каком положении тело? А вот взглянуть не угодно ли,- кивнул на стол, где лежало то белое, длинное.
Шениг делал вид, что смотрит, но опять невольно зажмурил глаза и потупился. - Говорите по-немецки?
- Говорю.
- Ну, так вот, господин офицер, генерал Дибич требует, чтобы мы кончили все в одну ночь - раз, два, три - по-военному. Но это невозможно, это против всех правил науки. Бальзамирование - дело трудное: для того, чтобы произвести его, как следует, должно погрузить все тело в спирт на несколько суток, а мы для сего и спирта не имеем в потребном количестве: скверной русской водки сколько угодно, а хорошего спирта нет, не говоря уже о прочих специях. Тут ничего достать нельзя, даже чистых простынь и полотенец. Во дворце - ни души: все разбежались. Давно ли трепетали одного взгляда его, а только что закрыл глаза,- покинули его...
- Русские свиньи!- процедил сквозь зубы Рейнгольд и засосал, зажевал свой вонючий окурок.
- Я доложу обо всем его превосходительству немедленно,- проговорил, Шениг и хотел раскланяться: его все больше мутило от запаха.
- Нет, погодите, извольте сами взглянуть.
Добберт взял Шенига под руку, подвел к столу, и он должен был увидеть то, чего не хотел видеть: бесстыдно оголенное тело покойника. Хотя выражение лица очень изменилось, когда, при наложении отпиленной верхней части черепа на нижнюю, натягивали кожу с волосами, он тотчас же узнал его,- узнал, но не поверил, что это он.
С таким ученым видом, как будто читал лекцию, Добберт объяснял, как производится бальзамирование. По вскрытии вынули мозг, сердце и прочие внутренности и уложили в серебряный круглый ящик, похожий на обыкновенную жестянку из-под сахара, с крышкой и замком, почему-то называвшийся кивотом. Добберт тут же запер ящик и отдал ключ Шенигу для передачи генералу Дибичу.
- Ключик от сердца его величества,- пошутил он и спохватился, насупился, продолжал лекцию.
По удалении внутренностей, вырезали мясистые части и начали набивать образовавшиеся полости бальзамическими травами, тщательно разваренными (их-то и варил в котелке Рейнгольд с Доббертом), и забинтовывать широкими полотняными тесьмами, наподобие свивальников.
Фельдшера, возившиеся над телом, остановились на минуту, когда подошли к столу Добберт с Шенигом.
- Ну, живо, живо, господа!- прикрикнул на них Добберт.- Эй, Васильев, крепче стягивай, аккуратнее: две тысячи верст не шутка для покойника!
Фельдшера опять принялись за работу, начали бинтовать, как будто пеленать покойника.
- А посмотрите-ка, какое тело прекрасное,- сказал Добберт.
- Да, здоров был покойник,- заметил Рейнгольд, тоже подойдя к столу:-сложение атлетическое; если бы не эта глупая горячка, еще сорок лет прожил бы.
- Никогда я не видывал человека, лучше сотворенного,- продолжал Добберт:- руки, ноги, все части могли бы служить образцом для ваятеля. А кожа-то, кожа,- как у молодой девушки.
Шениг тоже смотрел, и страх его исчезал: нет, не страшно это голое, чистое мертвое тело,- живые люди в их грязных одеждах, с их беспокойными лицами - страшнее.
Когда перевертывали тело, рука покойника, упав со стола, бессильно свесилась. Шениг взглянул на нее, и вспомнилось ему, как однажды, на военном смотру, государь скакал перед фронтом, и когда тридцатитысячная громада войск кричала "ура!" - он, здороваясь, поднял руку к шляпе со своей прелестной улыбкой. О, как Шениг любил его тогда и как хотелось ему, чтобы эта рука одним мановением послала их всех на смерть! И вот теперь сама она - мертвая.
Слезы подступили к горлу его; он поскорей распрощался и вышел из комнаты.
В темных сенях зашел за угол, закрыл лицо руками и заплакал. Плакал не от горя, не от жалости, а от умиления, от восторга, от влюбленной нежности.
Обряда царских похорон никто из придворных не знал. К счастью, в бумагах покойного нашли церемониал погребения императрицы Екатерины II, взятый государем по секрету, перед отъездом в Таганрог, из церемониймейстерского департамента. Думал ли он, что государыне живой не вернуться, или свою собственную смерть предчувствовал?
Большую приемную залу, рядом с кабинетом, обили черным сукном, воздвигли высокий, со ступенями, в виде трона, катафалк и поставили на нем гроб. Первый, внутренний - свинцовый; за неимением свинца в достаточном количестве сделали гроб из домовой крыши, купленной покойным для ремонта дворца: кровля дома послужила домовиной вечною; второй, внешний гроб - дубовый, обитый золотою парчою. С орлами двуглавыми.
Тело, по окончании бальзамирования, одели в парадный общий генеральский мундир, с андреевской звездой и прочими орденами в петлице, только без ленты и шпаги, с царскою порфирою на плечах и с золотою короною на голове,- положили в гроб и покрыли кисеею.
Днем и ночью дежурили у гроба донского лейб-гвардии казачьего полка один генерал, один штаб-офицер и два обер-офицера, с обнаженными шпагами. Священники все время читали Евангелие. Екатеринославский архиерей с греческим архимандритом из монастыря Варвация и с прочим духовенством служили панихиды соборне, два раза в день, утром и вечером.
После каждой панихиды гофмаршал князь Волконский уводил из залы всех, кроме священника и двух караульных офицеров, которым велено было стоять, не шевелясь и не подымая глаз. В залу входила государыня вся в черных плерезах и с длинною черною вуалью на лице, неслышно, как тень, подымалась на ступени катафалка, молилась и целовала тело сквозь кисею гробовую. За несколько дней похудела и осунулась так, что живое над гробом лицо казалось мертвее мертвого.
В эти дни писала она матери своей, герцогине Баденской:
"Пишу вам только для того, чтобы сказать, что я жива. Но не могу выразить того, что чувствую. Я иногда боюсь, что вера моя в Бога не устоит. Ничего не вижу пред собою, ничего не понимаю, не знаю, не во сне ли я. Я буду с ним, пока он здесь; когда его увезут, уеду за ним, не знаю, когда и куда. Не очень беспокойтесь обо мне, я здорова. Но если бы Господь сжалился надо мною и взял меня к Себе, это не слишком огорчило бы вас, маменька, милая? Знаю, что я не за него, я за себя страдаю; знаю, что ему хорошо теперь, но это не помогает, ничего не помогает. Я прошу у Бога помощи, но, должно быть, не умею просить..."
Когда из дома Шихматова вернулась она во дворец, ^такая тоска напала на нее, что, казалось, не вынесет, сойдет с ума. Ходила по комнатам, так же как тогда, с ним, по приезде своем в Таганрог: "Вам нравится, Lise, в самом деле, нравится? Я ведь все это сам устраивал и так боялся, что вам не понравится"... Вот ее любимый царскосельский диван, на котором они тогда сидели вместе: "Ну, вот мы и вместе, Lise, теперь уже навсегда вместе!" А вот и он, он, пастушок фарфоровый со сломанною ручкою,- столовые часики все тикают да тикают. Слушала их и вдруг забывала все; он жив, здоров; только что вышел из комнаты и сейчас войдет; видела лицо его, слышала голос: "Хорошо ли вам, Lise? Все ли у вас есть? Не надо ли чего-нибудь еще?.."
- Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего!- доносилось надгробное пение, и ей казалось, что она спит и видит дурной сон,- вот-вот закричит и проснется.
И ночью, в постели, думала, глядя широко раскрытыми глазами в темноту: "Ну, вот опять, опять этот сон! Когда же, наконец, проснусь?.."
Как человек, у которого отняли ногу, очнувшись, хватается за нее, и, увидев, что нет ноги, удивляется,- так она удивлялась; и от этого удивления сходила с ума. Но никогда не теряла сознания; напротив, чем сильнее боль, тем яснее сознание; чем яснее сознание, тем сильнее боль,- и этому нет конца. Вспоминала то, что писала в дневнике своем: "никогда не знаешь, как еще будешь страдать, как еще можно страдать и есть ли конец страданию..." Теперь знала, что нет конца.
Целовать мертвое тело, чувствуя холод на губах своих сквозь кисею гробовую,- вот все, что ей оставалось от любимого здесь, на земле, а что там, на небе,- об этом старалась не думать: знала по опыту, что это не помогает.
Иногда хотелось поднять кисею, чтоб увидеть лицо, но не смела: казалось, что ему, который при жизни так заботился о своей наружности, был таким щеголем, неприятно, чтоб видели, как он изменился, а что изменился, так что почти узнать нельзя,- это и сквозь кисею было видно. "Что с ним сделали? - думала,- не он! Не он!.."
Однажды, подойдя к гробу и почувствовав сквозь привычно-приторный запах спирта, уксуса, бальзамических трав еще какой-то другой,- долго не могла понять, что это,- и вдруг поняла; не потеряла сознания, не сошла с ума, но, казалось, что если бы могла сойти с ума,- было бы легче.
В тот же день сидела у себя одна в спальне, поздно вечером. Слушала, как ветер воет в трубе, стучит косым дождем в окна, как деревья, сада шумят, и где-то рядом, должно быть, на крыше садовой беседки, флюгер, неистово под ветром вертящийся, скрипит, визжит и стонет ржавым железом: "comme une âme en peine (как душа в муках)",- подумала и почему-то вспомнила тот давешний запах. И как тогда долго не могла понять, что значит этот запах, и вдруг поняла,- так и теперь долго слушала этот бесконечный стон железа, все не понимая,- и вдруг поняла.
- Сейчас! Сейчас! Сейчас!- как будто ответила на чей-то зов; заторопилась, подошла к столу, выдвинула ящик, вынула два ключа, сорвала с головы длинную черную вуаль, накинула старый платок Амальхен, тот самый, который назывался "милой тетушкой", взяла свечу, вышла из комнаты на цыпочках, остановилась, прислушалась,- все тихо, только за стеной слышится тонкий храп, должно быть, фрейлины Валуевой, и далеко гудит, как пчела, однообразный голос священника; пройдя еще несколько комнат, вошла в сени с отдельным, нарочно для нее устроенным ходом в сад; поставила свечу на подоконник, выбрала из висевшего на вешалке платья самую старую, облезлую шубенку одной из своих камер-медхен, надела ее, отперла дверь, вышла на крыльцо и сошла в сад. Неистовый ветер охватил ее и едва не свалил с ног; где-то очень близко, как будто над самым ухом ее, завизжало, заскрежетало ржавое железо флюгера. В темноте, оступаясь и натыкаясь на цветочные клумбы, кусты и стволы деревьев, добралась до забора, нащупала калитку, вставила ключ, отперла и уже хотела переступить порог, когда кто-то схватил ее за руку.
- Ваше величество! Ваше величество!- проговорил голос князя Петра Михайловича Волконского.
Ноги у нее подкосились; тихо вскрикнула и почти упала на руки его.
Когда опомнилась,- опять сидела у себя, одна, в спальне, как будто ничего не случилось. Волконского не было с нею: поспешил уйти; ничего не говорил, ни о чем не расспрашивал, когда вел ее, почти нес на руках домой. Неужели понял, куда и зачем она шла? Ну все равно: не сейчас, так потом, а это будет; только не здесь, не рядом с ним, лежащим в гробу, а где-нибудь подальше, чтоб никто не увидел, не помешал; хорошо бы в такую ночь, как эта, или потом, когда наступит зима и начнутся вьюги,- идти, идти, без дорог, без следа, по голой степи, по снегу, пока не упадет и не замерзнет где-нибудь на дне оврага, под сугробом, так чтобы никто никогда не нашел, не узнал; или с кручи над морем - прямо вниз головой в волны прибоя... Да, все равно, когда и где, и как, но это будет,- что решила, то сделает; только об этом и не страшно думать, только это и спасает от того, что страшнее, чем безумие, чем смерть, чем его смерть,- от мысли, что все, во что она верила,- ложь, проклятая ложь, и что единственная правда в том давешнем запахе и в этом стоне, плаче, скрежете ржавого железа под бурею: "там будет плач и скрежет зубов", и там, как здесь,- вечная мука, вечная смерть...
Долго смотрела на пламя свечи невидящим взором, потом опустила взор и что-то увидела. На столе - книга старая, в потертом кожаном переплете, хорошо знакомая - французский перевод Библии.
Государь уже много лет никогда не расставался с нею, брал ее с собою всюду, в походы, в путешествия, и каждый день прочитывал одну главу из Ветхого и одну из Нового завета, по расписанию, составленному князем Александром Николаевичем Голицыным.
Вспомнила, что намедни Волконский обещал ей отыскать и принести эту книгу; должно быть, и приходил для этого давеча, несмотря на поздний час: спешил, думая, что ей хочется поскорей иметь ее.
Открыла книгу. Уголки страниц потемнели от перелистывания; на полях - отметки его рукою и кое-где строки подчеркнуты. Читала, не( понимая и не думая о том, что читает.
"Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат голос Сына Божия и услышавши оживут".
- Что это? Что это?- хотела и не могла вспомнить; закрыла глаза, прислушалась к дальнему, однообразно, как пчела, гудевшему голосу,- и вдруг вспомнила.
Он лежал тогда уже в гробу, но еще не в зале, на катафалке, а у себя в комнате; служили панихиду; был ясный день, и лучи солнца падали прямо в окна, так же, как за два дня до смерти, когда, очнувшись, он взглянул на окно и сказал:
- Какая погода!
И она тогда, на панихиде, тоже в окно взглянула: "это для него такой праздник на небе!" - подумала и прислушалась к тому, что читает священник:
- "Аминь, аминь глаголю вам, яко грядет час и ныне есть, егда мертвии услышат глас Сына Божия и услышавше оживут".
И вдруг увидела, что стоит между гробом и крышкою гроба, прислоненной к стене: с ним и в гробу - в смерти, как в жизни. Обрадовалась, начала молиться, чтоб в день воскресения так же стоять, как сейчас. Молилась и знала, что молитва услышана: так будет.
"Так будет!" - хотела сказать и теперь, когда прочла эти подчеркнутые строки в книге,- но уже не могла, только спрашивала: "Будет ли, будет ли так?" Ответа не было, а все-таки ждала ответа и знала, что теперь уже не долго ждать.

---

С каждым днем доктора убеждались все более, что бальзамированье плохо удалось, и что тело разлагается. Неотлучно дежурили при нем один из двух гоф-медиков, Рейнгольд или Добберт, чтобы смачивать лицо покойника губкою, напитанной остропахучим уксусом; чаши, наподобие урн, с тем же составом стояли у гроба. Но это не помогало. Все окна и двери были заперты, и от горящих свечей жар в комнате доходил до 20 градусов. Тяжелые испарения бальзамической жидкости, смешанные с еще более тяжелым трупным запахом, наводили дурноту; даже мундиры караульных офицеров пропахли так, что потом недели три сохраняли запах.
Лицо покойника темнело, чернело и делалось неузнаваемым: сами доктора, глядя на эту страшную черную куклу в царской порфире и золотом венце, думали: "кто это?"
Однажды стоявший на карауле Шениг указал Добберту, когда тот поднял кисею для примочки лица, что из-под воротника торчит кончик галстука. Добберт потянул, увидел, что это не галстук, а кожа, и в ужасе бросился к Виллие.
Думали, думали, и решили заморозить тело. В это время, после осенних бурь, сразу наступила зима. Открыли окна и двери настежь, поставили под гроб корыто со льдом и на стене повесили градусник, чтобы стужа была не менее 10 градусов. Только для панихид, вечерних и утренних, на которых присутствовала императрица, согревали комнату.
После смерти государя бедный Егорыч начал выпивать с горя. На выпивке сошлись они с о. Алексеем Федотовым. После каждой панихиды заходил он подкрепиться к Егорычу, в темный, рядом с бывшею государевой уборною, коридор-закуту, где всегда накрыт был столик. Выпивали, закусывали, поминая покойника, и вели беседу шепотом.
- Говорил я, будет вам шиш под нос!- начинал о. Алексей своим любимым изречением:- не верили мне, а вот на мое и выходит...
- Отчего же вы так полагаете, батюшка, и какой такой шиш под нос?
Отец Алексей отвечал не сразу: сперва выпивал рюмку перцовки, закусывал горячим блином поминальным, выпивал еще рюмку дуливки, вторым блином закусывал; прищуривал глаз, подмигивал и, наконец, шептал, наклоняясь к самому уху Егорыча:
- А во гробе кто лежит, ты как думаешь, а? Егорыч, видимо, предчувствуя, этот вопрос, начинал
дрожать и бледнеть уже заранее.
- Ну, что это, право, отец Алексей, опять вы за свое! Кому же в гробе лежать, как не его величеству, ангелу нашему и благодетелю? Надрываете вы сердце мое, не жалеете меня, сироту...
- Нет, я тебя жалею, я тебя даже очень жалею, потому и говорю: смотри, говорю, кого хоронишь, того ли самого?..
- Как же не того? Как же не того? Отец Алексей, помилосердствуйте! Сами же исповедовать, причащать изволили...
- Ну, нет, ты это, брат, оставь, оставь, говорю, в это дело не путай меня. В ту ночь, как за мной из дворца-то пришли, я того... на третьем взводе был: у купца Вахрамеева на свадьбе здорово клюкнули. Ежели меня о чем спросят, я так и скажу: ничего, мол, не помню, знать не знаю, ведать не ведаю...
- Что вы говорите? Что вы говорите, отец Алексей?..
- Не я говорю, а поди-ка, послушай, что народ говорит; глас народа - глас Божий: в гробу-то не тело, кукла-вощанка лежит, аль беглый солдат из гошпителя здешнего острожного, а государь будто жив; извести его хотели изверги, а он убежал и неизвестно, где скрывается, ныне скрывается, а может быть, и явится некогда... О Кузьмиче-то, отце Федоре, слышал?
- О каком, о каком еще Федоре?..- начал Его-рыч и онемел, раскрыл рот, вытаращил глаза от удивления, от ужаса: вдруг вспомнил предсмертный бред государя.- Господи, помилуй! Господи, помилуй! Матерь Царица Небесная!..- шептал, крестясь; ему казалось, что он сходит с ума.
- Ничего, брат, не робей: наше дело - сторона, только знай, помалкивай,- утешал его о. Алексей.- А ведь ловкую штуку удрали, а? "Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего..." А где раб, где царь,- не поймешь. По Писанию, значит, из крепкого вышло сладкое, а может, и опять из сладкого выйдет крепкое да горькое... Вот тебе и фокус-покус! Вот тебе и шиш под нос!
На третий день по кончине государя в таганрогском Успенском соборе присягали государю наследнику, Константину Павловичу. В тот же день отправлен был к нему в Варшаву курьер с рапортом от начальника главного штаба, генерала Дибича. На пакетах надписано: "Его императорскому величеству, государю императору Константину Первому".
В Таганрог со дня на день ждали прибытия нового императора; особенно ждал Волконский.
"Я так ослабел, быв тринадцать дней и ночей без пищи и без сна, что едва шатаюсь,- писал он одному из своих петербургских приятелей.- Совершенно один, в ужасной горести, занимаюсь учреждением печальной церемонии. За две тысячи верст от столицы, в углу империи, без малейших способов и с большою трудностью доставать самые необходимые вещи, по сему случаю нужные, за всякою безделицею принужден посылать во все стороны курьеров. Ежели бы меня здесь не было, не знаю, как бы сие пошло, ибо все прочие совершенно потеряли голову. С нетерпением ожидаю прибытия императора Константина Павловича, и не знаю, чем все это кончится".
В не меньшей тревоге был Виллие.
Однажды, осмотрев тело и выйдя из ледяной комнаты, грелись они с Волконским у камина в бывшем кабинете государевом.
- Довезем, Яков Васильевич, как вы полагаете? - спрашивал Волконский.
- Ежели морозы будут, довезем, пожалуй; ну, а ежели оттепель, то дело дрянь.
День был солнечный; белые цветы мороза на окнах чуть-чуть оттаяли. Виллие взглянул на них с досадою: все боялся, что начнется оттепель.
- Вот тоже гроб,- заговорил он опять:- едва втиснули покойника; извольте-ка упаковать на две тысячи верст. Того и гляди, свинец раздавит голову... Ну, можно ли делать гроба из домовых крыш?
- Ох, не говорите!- простонал Волконский.- Что-то будет, что-то будет, Господи!..
- Давно я хотел вам сказать, князь,- продолжал Виллие, помолчав:- тут по городу ходят слухи возмутительные.
- Какие слухи?
- Повторять гнусно...
- Это насчет куклы?
- Вы тоже слышали? Да, насчет куклы, и будто бы государь не своею смертью умер...
- Ах, мерзавцы!- воскликнул Волконский с негодованием.- Но что же с ними, дураками, делать?
- Как что? Схватить, в острог посадить, выпороть, особенно этого святого-то ихнего, как его? Федора... Федора Кузьмича, что ли?
- Да, пожалуй... А вы говорили Дибичу?
- Говорил.
- Ну, что же?
- Да вы сами знаете его. Дует свой пунш и ухом не ведет. "С меня,- говорит,- и так дела довольно: некогда мне заниматься бабьими сплетнями". Но посудите, князь: это чести моей касается и памяти моего благодетеля. Я этого так оставить не могу. Прошу ваше сиятельство, по прибытии государя наследника, доложить немедленно...
- Да, да, конечно... Только бы приехал! Только бы приехал!- простонал опять Волконский.
- А что, разве не скоро?
- Ничего не известно. Курьера за курьером шлю, и все ответа нет. Сегодня и Дибич с минуты на минуту ждет. Хотел быть здесь, да что-то не идет. Уж не послать ли за ним?.. А вот и он, легок на помине.
Открылась дверь из погребальной залы, и повеяло оттуда ледяною стужею, как будто замороженная мумия дохнула смертным холодом.
- Ну что, ваше превосходительство, какие новости?- поднялся Волконский навстречу Дибичу.
Тот ничего не ответил, подошел к столу, где всегда стояла для него бутылка рому, налил, выпил и тяжело опустился в кресло у камина. В движениях его, кособоких, ползучих, как у краба, который под камень прячется, в искаженном лице ("вся рожа накосо",- вспоминал впоследствии Волконский), в рыжих волосах взъерошенных и в бегающих глазках было что-то зловещее.
"Уж не пьян ли?" - подумал Волконский.
- Какие новости?- проговорил, наконец, Дибич сдавленным голосом и расстегнул воротник мундира, как будто задохся.- А вот какие: курьер из Варшавы вернулся ни с чем...
- Как ни с чем?
- А так, что поворот от ворот: депеш моих не распечатали и курьера не приняли, тотчас же ночью спровадили вон из города, запретив, чтобы с кем-нибудь виделся...
- Что вы говорите? Что вы говорите?- воскликнули вместе Виллие и Волконский.
- Не верите, господа? Я и сам не поверил. Да вот прочесть не угодно ли?
Дибич подал письмо. Волконский стал читать и побледнел.
- Что такое? Что такое, Господи?
Виллие тоже прочел, и лицо у него вытянулось.
Письмо было от великого князя Константина Павловича. Он сообщал, что, с соизволения покойного государя императора, уступил право свое на наследие младшему брату, великому князю Николаю Павловичу, в силу рескрипта его величества от 2 февраля 1822 года.
"Посему ни в какие распоряжения не могу войти, а получите вы оные из С.-Петербурга, от кого следует. Я же остаюсь на теперешнем месте моем и нового государя императора таким же, как вы, верноподданным. А засим желаю вам лучшего".
- Какой же рескрипт? - спросил Виллие, опомнившись.
- Не могу знать,- ответил Дибич.
- Государь ничего не говорил вам?
- Ничего.
- Но последняя воля?..
- Последняя воля его не известна.
- Как же перед смертью не вспомнил?
- Да вот не вспомнил,- должно быть, забыл.
- И вы забыли?
- Я? Нет, я не забыл, я имел честь докладывать его сиятельству неоднократно,- злобно посмотрел Дибич на Волконского. Но тот ничего не ответил: сидел, как в столбняке.
- Что такое? Что такое, Господи?..- шептал, точно бредил; вдруг вскочил, всплеснул руками и вскрикнул:- А присяга-то как же, присяга-то?..
- Ну, что ж. Вчера присягнули одному, завтра присягнем другому. С присягой, видно, не церемонятся,- усмехнулся Дибич, и лицо его еще больше перекосилось.- Только вот примет ли Николай Павлович корону, это ведь тоже еще не известно... Ну, а пока - междуцарствие. Государь умер, наследника нет, и не известно, чья Россия...
Дибич встал, подошел опять к столу, налил и поднял стакан:
- Честь имею поздравить, господа, с двумя государями... или ни с одним...
И выпил. Виллие хотел что-то сказать, но Дибич остановил его:
- Стойте, еще не все, это сюрприз - номер первый, а вот и номер второй. В бумагах покойного я нашел донос о политическом заговоре обширнейшем, распространенном в войсках по всей империи. Не сегодня-завтра начнется революция. Может быть, уже и началась где-нибудь, а мы тут сидим и не знаем...
- Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!- пролепетал Волконский и хотел еще что-то прибавить, но язык отнялся, голова закинулась, лицо помертвело: он лишился чувств.
- Э, черт! Этого еще недоставало,- проворчал Дибич.-Что с ним? Удар, что ли?
Когда Виллие смочил ему виски водою, развязал галстук и дал понюхать соли, Волконский очнулся, но размяк, раскис окончательно.
"Калоша старая!" - подумал Дибич с презрением.
Вдруг обе половинки двери из уборной с шумом распахнулись, высунулась голова Егорыча внезапно, как будто нечаянно, но тотчас же спряталась, и, шурша шелковой рясой, вошел, в комнату о. Алексей, такой величавый, благообразный и торжественный, что никто не подумал бы, что он с пьяным лакеем у дверей подслушивал. Проходя мимо сидевших у камина трех собеседников, поклонился низко, почтительно. Не до него им было, но если бы вгляделись пристальней в лицо его, то увидели бы, что он усмехается в свою белую бороду такой язвительной усмешкой, как будто хочет сказать:
- Ну, вот вам и шиш под нос!
В тот же день и час выходил за таганрогскую заставу, по большому почтовому екатеринославскому тракту человек лет под пятьдесят, с котомкой за плечами, с посохом в руках и образком Спасителя на шее, белокурый, плешивый, голубоглазый, сутулый, рослый, бравый молодец, какие бывают из отставных солдат; лицом на государя похож, "не так чтобы очень, а сходство есть", как сам покойный говорил Егорычу; бродяга бездомный, беспаспортный, родства не помнящий, один из тех нищих странников, что по большим дорогам ходят, на построение церквей собирают. Имя его было Федор Кузьмич.

<<Предыдущая глава Оглавление

Александр первый. Читать далее>>

 

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского