Блаженства

Служение Господне - Мережковский Д.С.

1932


I

"Блаженны нищие духом"...
Небо нагорное сине;
Верески смольным духом
Дышат в блаженной пустыне.
Бедные люди смиренны;
Слушают, не разумея,
Кто это, сердце не спросит.
Ветер с холмов Галилеи
Пух одуванчиков носит.
"Блаженны нищие духом"...
Кто это, люди не знают,
Но одуванчики пухом
Ноги Ему осыпают1.

II

Если четыре, от четырех Евангелий на лицо Иисуса падающих света нами угаданы верно2: в I Евангелии - слово Его, во II - дело, в III - чувство, в IV - воля; то у Иоанна, в Кане Галилейской, начало служения Господня есть то, чего Иисус хочет: претворить воду в вино, закон в свободу; у Луки, в Назарете, то, что Иисус чувствует: в едва не удавшейся попытке назареян убить Его, свергнув с горы, - необходимость смерти Голгофской; у Марка, в Капернауме, то, что Иисус делает: явление "силы", от Него исходящей, в исцелении больных; а у Матфея, на горе Блаженств, то, что Иисус говорит: Блаженная весть о царстве Божием.
Кана Галилейская, Назарет, Капернаум, Гора Блаженств, - может быть, вовсе не четыре первых дня Господня, а один, только разно понятый и увиденный под четырьмя светами: у Матфея - утренним, у Марка - полуденным, у Луки - вечерним, у Иоанна - ночным, звездным.
Кажется, у одного Марка дана история в личном воспоминании Петра, очевидца, о Капернаумской субботе, а у остальных трех евангелистов - история, смешанная с тем, в чем "непосвященные", неверующие, видят только "легенду", "апокриф", а верующие, "посвященные", узнают мистерию - религиозный опыт, внутренний, не менее действительный, чем опыт внешний, исторический, ибо то, что было, есть и будет в вечности, не менее действительно, чем то, что было однажды, во времени.
Если в трех свидетельствах - Иоанна, Луки, Марка - история с мистерией сплавлена на огнях разной степени жара, с разною степенью крепости, то крепчайший и нерасторжимейший сплав их дан у Матфея. Очень вероятно, что та самая проповедь, которую мы называем Нагорною, действительно была произнесена Иисусом, в первый или один из первых дней служения, и сохранилась, с большей или меньшей степенью точности, в памяти ближайших к Нему учеников: вот история. Но более чем вероятно, что Блаженства - главное для нас, так же как для самого Иисуса, в этой проповеди, - суть подлиннейший и внутреннейший опыт Его: вот мистерия. Эти-то два металла и сплавлены Матфеем на огне жарчайшем в крепчайший сплав, так что они уже не два, а одно; то, что было однажды во времени, в истории, есть и то, что было и будет в вечности, в мистерии: первый день Господень есть уже наступившее царство Божие.

III

Следовало за Ним множество народа из Галилеи, и Десятиградия, и Иерусалима, и Иудеи, и из-за Иордана.
Увидев же народ, Он взошел на гору (Мт. 4, 25; 5, 1).

Если это свидетельство Матфея относится к первому дню, или вообще к первым дням служения Господня, то очень вероятно, что такое множество народа, следующего за только что начавшим проповедь и вчера еще никому не известным рабби Иешуа, есть преувеличение обобщающей и сокращающей стилизации, - не история, а мистерия. Очень вероятно также, что и в свидетельстве Луки, относящем Нагорную проповедь уже к позднейшим дням - к избранию Двенадцати, - такое же преувеличение.

...На гору взошел Он помолиться в те дни и пробыл всю ночь в молитве к Богу.
Когда же настал день, призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать, наименовав их Апостолами...
И сошедши с ними (с горы), стал на ровном месте, и множество учеников Его (было с Ним), и много народа из всей Иудеи, и Иерусалима, и приморских мест, Тирских и Сидонских, которые пришли послушать Его и исцелиться от болезней своих, также и страждущие от нечистых духов; и (все они) исцелялись.
И весь народ искал прикасаться к Нему, потому что от Него исходила сила, и исцеляла всех (Лк. 6, 12-13, 17-19).

Судя по свидетельству Марка о Капернаумском бегстве Иисуса после первого дня служения: "Нашедши Его, говорят Ему: все ищут Тебя" (1, 25-27) и о таких же, во все дни служения повторяющихся бегствах: "Находился вне, в местах пустынных, и приходили к Нему отовсюду" (1, 45), - судя по этому свидетельству, народ, ищущий Господа, и в этот день Нагорной проповеди, идет к Нему на гору, а Он, после ночной молитвы, должно быть, по восхождении солнца, сходит к народу с горы и встречается с ним "на ровном месте", ἐπὶ τόπου πεδινοῦ (Лк. 6, 17), вероятно, на горной площади или плоском выступе горы, где собираются вокруг Него не тысячные толпы со всей Палестины, как в преувеличении Матфея и Луки, а лишь немногие сотни капернаумских жителей.

IV

Время года, кажется, ранняя весна, конец марта, начало апреля3; место - над Капернаумским Семиключьем, на горных высотах к северо-западу от Геннисаретского озера. Тамошние жители помнят до наших дней три стоявших на одной из этих высот, теперь уже срубленных, дерева - два теребинта и один ююб (jujube). Судя по их арабскому имени el-mebarakat, "Благословенные", "Блаженные", а также по слову, тоже арабскому, der makir, вероятно, от греческого μακαρισμός, Блаженство, уцелевшему на одной из найденных здесь циклопических глыб, должно быть, от развалин очень древней базилики, - судя по этим двум признакам, древнейшее предание искало горы Блаженств в этих местах4.
Здесь, в горной пустыне, между темных базальтовых скал, стелются бледные луга асфоделей, бессмертных цветов смерти; зыблются над ними на высоких стеблях, в чьей древесине скрыл похищенный с неба огонь Прометей, огненно-желтые зонтики ферулы (ferula); рдеют анемоны брызнувшими каплями крови по темной зелени вересков, те же, что некогда рдели у ног Пастушка Назаретского; и великолепный гладиол, gladiolus atroviolaceus, ярко-красный и черно-фиолетовый, может быть, евангельская "лилия", κρίνον, арамейская schoschanna5, напоминает пурпур царей:

Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но, говорю вам, что и Соломон, в славе своей, не одевался так, как всякая из них (Мт. 6, 28-29).

В воздухе, более редком и свежем на этих горных высотах, чем в душной котловине озера, тянущий с гор холодок, и запах утренней гари в тумане, и углубляющее тишину, невидимых в небе жаворонков пенье, и кукованье кукушки, сладко унылое, как на чужбине память о родине, - все могло здесь напоминать Иисусу родные холмы Назарета6.
Солнце уже всходило из-за голых и рдяных, как раскаленное железо, вершин Галаада, а озеро, все еще тенистое в глубокой, между гор, котловине, спало, как дитя в колыбели. Небо и горы отражались в зеркале вод с такой четкостью, что если долго смотреть на них, то казались те, отраженные, настоящими. И пустынно было все, и торжественно безмолвно на земле и на небе, как в приготовленном к брачному пиру и ожидающем гостей, чертоге жениха:

Все готово; приходите на брачный пир.

V

И когда сел, приступили к Нему ученики Его.

Сидя, а не стоя, учит всегда, - в тишине и спокойствии.

И открыв уста Свои, учил их (Мт. 5, 1-2).
И подняв глаза Свои на учеников, говорил (Лк. 6, 20).

Молча сперва сидит, опустив глаза, и весь народ, тоже молча, смотрит на Него, ждет, чтоб Он поднял глаза, открыл уста. Небо и земля, и преисподняя, ждут. Миру навеки запомнились эти сомкнутые в молчанье уста, опущенные глаза Господни.
Чтобы видеть и слышать Сидящего, все народное множество тоже сидит, вероятно, по склону горы, так что, глядя на Него снизу вверх, видит лицо Его в небе, окруженное лучами восходящего солнца, как славой Господней.
Проповедь "Нагорная", - верно поняло христианство с первых веков: горнее слово, с неба на землю сходящее, самое небесное из всех на земле сказанных слов.

Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное.
Блаженны плачущие, ибо утешатся.
Блаженны кроткие, ибо наследуют землю.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо насытятся.
Блаженны милостивые, ибо помилованы будут.
Блаженны чистые сердцем, ибо узрят Бога.
Блаженны миротворцы, ибо наречены будут сынами Божьими.
Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное (Мт. 5, 3-10).

VI

Музыки более небесной, чем эта, никогда еще не было и, вероятно, никогда уже не будет на земле; с этим каждый легко согласится, верующий и неверующий одинаково, - все, кто обладает хотя бы в малейшей мере тем, что можно бы назвать "музыкальным слухом сердца". Люди ко всему привыкают, но к этому, кажется, никогда не привыкнут: сколько бы ни слушали, все вновь и вновь удивляются, как будто слышат в первый раз, и все не могут этим насытиться.
В медленно-глубоких гулах океана бьется великое сердце земли: так и в этих "Блаженны, блаженны", бьется сердце Божие, и отвечает ему сердце человеческое: "Истинно, истинно, так!"
"Лето Господне блаженное" наступило в мире. Где-то, высоко над миром, должно быть в раю, Божья гроза пронеслась, и льется с горы солнечный ливень Блаженств, водопадом громокипящим и опьяняющим.
Музыку Блаженств слышат все, но того, что за нею, - величайшего в мире дела, - спасения мира, - почти никто, кроме святых, уже или еще не слышит.

VII

Блаженны богатые, имеющие, beaati possidentes, - вот дело мира, то, на чем он стоит; "блаженны нищие" (не духом, а просто "нищие", как верно, кажется, понял Лука), - вот "безделье" - то, от чего рушится мир. Слуги Мамоновы - Марксовы (новый Мамон - "Капитал"), - все равно, сегодняшние ли, уже успевшие награбить богачи-буржуи, или еще не успевшие, завтрашние богачи-пролетарии, - могут, в лучшем случае, только плечами пожать и усмехнуться на эту беспомощно-детскую мечту, а в худшем, только что дело дошло бы до их шкуры, истребили бы "блаженных нищих", как злейших врагов сегодняшнего государства или завтрашней революции.
Если же верно понял Матфей: "блаженны нищие духом", то для детей мира сего это еще нелепее. "Духом богатые, мудрые блаженны", - мир и на этом стоит; "блаженны нищие духом", "слабоумные", "безумные", - и от этого рушится мир.
Знает ли это Господь? Знает, конечно; потому и говорит:

Если не обратитесь, не войдете в Царство Небесное (Мт. 18, 3).

В этом-то именно слове: "обратитесь", στραφῆτε, "обернетесь", "перевернетесь", "опрокинетесь", - ключ ко всему в Блаженствах.
В слове Господнем, не вошедшем в Евангелие, "незаписанном", agraphon, - тот же ключ:

Так сказал Господь в тайне: если вы не сделаете ваше правое левым и ваше левое правым, ваше верхнее нижним и ваше нижнее верхним... то не войдете в Царство Мое.
Dominus in mysterio dixerat: si non feceritis dextram sicut sinistram et quae sursum sicut deorsum, non cognoscetis regnum Dei, οὐ μὴ ἐισέλθτε ἐις τὴν βασιλέιαν μου7.

Это и значит: "В царство Мое не войдете, Блаженств не познаете, если не обратитесь, не перевернетесь, не опрокинетесь". Первое же слово Господне, сказанное миру: μετανοεῖτε, "покайтесь", "опомнитесь", значит: перемените все ваши мысли, все ваши чувства, всю вашу волю; выйдите из этого мира, из трех измерений, и войдите в тот мир, в измерение четвертое, где нижнее становится верхним, и верхнее - нижним, правое - левым, и левое - правым; где все наоборот. Только "перевернувшись", "опрокинувшись", только "вниз головой", к ужасу всех, как будто твердо на ногах стоящих, "здравомыслящих", можно войти, влететь, упасть, из этого мира в тот, из царства человеческого в царство Божье, из печали земной в блаженство небесное.

VIII

Царство Божие есть опрокинутый мир, -

скажет рабби Иозий Бен-Леви, иудейский книжник, может быть, один из тех, кто, по слову Господню, "недалек от царства Божия" (Мт. 12, 34), во всяком случае, ближе к нему всех нынешних - бывших христиан8. Мир опрокинутый, перевернутый, есть Царство Божие; это и значит: царству человеческому обратно Царство Божие; там все наоборот.

Будут последние первыми, и первые последними (Мт. 20, 16).
Что высоко у людей, то мерзость пред Богом (Лк. 16, 15).
Душу свою сберегший потеряет ее, а потерявший... сбережет (Мт. 10, 39).

В самом языке Иисуса, сотканном из таких антитез, - кажущихся противоречий, действительных противоположностей, - слышится как бы до-временная, в вечности усвоенная привычка, лад и строй души нечеловеческие, - музыка, доносящаяся в этот мир из того, где все обратно подобно этому, - все наоборот.
Горе богатым - блаженны нищие; горе пресыщенным - блаженны алчущие; горе смеющимся - блаженны плачущие; горе любимым - блаженны ненавидимые: ряд Блаженств - ряд переворотов, полетов вниз головой, радостно-ужасающих. В небе перевернутая, опрокинутая, как предмет отраженный в зеркале вод, всякая тяжесть земная становится легкостью, всякая печаль - блаженством; и наоборот: здешняя легкость становится нездешнею тяжестью, земное блаженство - небесной печалью.

IX

Здесь еще, на земле, восторжествует праведник, а злодей будет наказан. Царство Божие есть просветленный, возвышенный, очищенный Богом, но все еще стоящий, как стоял всегда, неопрокинутый мир: в это верят Псалмы; Иов уже не верит:

Пытке невинных посмеивается (Бог). - В руки нечестивых отдана земля; лица судей земных Бог закрывает. Если не Он, то кто же? (Иов. 9, 23-24).

Видит и слепой - зрячий Эдип, что "лучше всего человеку совсем не родиться, а родившись, умереть поскорей".
Иисус - Иов-Эдип обратный: больше их страдает и лучше их знает "власть тьмы", царящую над миром; но знает и то, чего не знают они: зло для них бесконечно, а Он видит, что "близко, при дверях", Конец (Мк. 13, 29); мир во зле стоит для них, а для Него опрокинут; царства Божия не знают они, а Он знает, как никто никогда не знал, потому что Он сам - Царь. Вот почему те несчастны, а Он блажен.

Сын превращает Отчий закон в свободу.
Слышали вы, что сказано древним? А Я говорю вам (Мт. 5, 21-22), -

по-арамейски wa-ana amar lekhon, - вот рычаг, которым опрокидывает мир Иисус9. Сказано древним в законе, а Он говорит в свободе. Добрых Бог награждает, злых казнит, в законе; а в свободе:

солнцу Своему повелевает Отец ваш небесный всходить над злыми и добрыми, и дождь посылает на праведных и неправедных (Мт. 5, 45).

Добрых от злых отделяет закон; свобода соединяет их. Только добрых спасает закон; добрых и злых спасает свобода. Слуги царевы, посланные звать гостей на брачный пир, -

выйдя на дороги, всех собрали, кого только нашли, и злых, и добрых; и наполнился брачный пир возлежащими. Царь же, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека в одежде небрачной...
И сказал царь слугам: "...бросьте его во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов". Ибо много званых, но мало избранных (Мт. 22, 10-14).

Кто этот человек в небрачной одежде? Злой? Нет, злые с добрыми здесь неразличимо смешаны. Кажется, "небрачный", значит, не "обратившийся", не "перевернувшийся", не перешедший из этого мира в тот, не "блаженный", не "избранный".

X

"Выбрал Он себе в Апостолы самых грешных людей, сверх всякой меры греха", - скажет Послание Варнавы, от времен Мужей Апостольских10. Судя по тому, что самим Иисусом Иуда назван будет "диаволом" (Ио. 6,70), а Петр "сатаною" (Мк. 8, 33), так оно и есть. "Выбрал Себе в ученики негодяев отъявленных", - скажет Цельз, разумеется, ничего не понимая и злобно преувеличивая, но спросит, кажется, с искренним недоумением: "почему такое предпочтение грешников?"11. С тем же недоумением могли бы спросить об этом все, от Канта до Сократа, учителя "нравственности".

Мытари и блудницы впереди вас (праведников) идут в царство Божие (Мт. 20, 16), -

скажет Господь. Мытари, telonai, по Талмуду, - "те же разбойники12.

И к злодеям причтен (Мк. 15, 28), -

будет Сам Иисус. В сонме блудниц и мытарей, Он - "злодей" среди злодеев, "отверженный" среди отверженных, "проклятый" среди проклятых.

Этот народ - невежда в законе; проклят он (Ио. 7, 49), -

скажут люди закона о всех идущих за Иисусом, "беззаконником". Проклят "темный народ", am haarez, - вот это-то "проклятье" и будет Благословением, Блаженством, по закону "опрокинутого мира" - царства Божия.

XI

Равенство в законе - безличность; личность в свободе - неравенство: будет и этим рычагом опрокинут мир.

Кто имеет, тому дано будет, и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет (Мт. 12, 12), -

вот для меры сил человеческих невыносимая, возмутительная, душу переворачивающая, несправедливость, неравенство, - как бы нарочно в лицо всей человеческой справедливости брошенный вызов.
В этом смысле, не только вся Нагорная проповедь, все учение Христа, но и вся Его жизнь, - не что иное, как опрокинутый закон. Мир будет спасен величайшим из всех злодеяний - Богоубийством Голгофским: Крест - всех опрокинутых законов, перевернутых справедливостей венец.
Сколько бы ни доказывал Кант, что христианство есть "учение нравственное", прежде всего, - с тем же, если не с большим, правом могут доказывать другие, что христианство "безнравственно". Главное во всякой и в собственной Кантовой этике - "категорический императив" долга, а в Нагорной проповеди тот же императив опрокинут. Нет, уж если говорить о нравственности, то все религии, от Моисеева Закона до Ислама, все философии, от Сократовой до Кантовой, подводят более широкое и твердое, потому что более общедоступное, в меру человеческих сил осуществимое, основание под нравственность, нежели христианство, с его нечеловеческой безмерностью, таинственной "превратностью", уходом из трех измерений в четвертое, где "все наоборот". Самое шаткое из всех равновесий, конус, поставленный на острие, - вот что такое христианство. Дорого обошлось оно людям, - не слишком ли дорого? Но, прежде чем это решить, надо бы подумать: можно ли было меньшей ценой спасти погибающий мир?

XII

Детскую игрушку, ваньку-встаньку, напоминает человек, с тою лишь разницей, что у того человечка, игрушечного, свинцовый груз - в ногах, а у настоящего - в голове. Ваньку-встаньку нельзя опрокинуть, все подымается на ноги, а человека нельзя поднять, - все падает, как пал Адам, согрешив. Первородный грех и есть этот, к низу тянущий обратного ваньку-встаньку, свинцовый груз. Падшего в людях Адама поднять не может никакой закон, никакой императив, никакая нравственность. Чтоб это сделать, надо переместить в человеке центр тяжести. Это и делает Нагорная проповедь.

Не собирайте себе сокровищ на земле... но собирайте себе сокровища на небе...
Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше (Мт. 6, 19-21).
Радуйтесь в тот день и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах (Лк. 6, 22-23).

Сердце человека - истинное сокровище, - тянущий груз, уже не свинцовый, а золотой, - переместится, и обратный ванька-встанька, падший Адам, встанет на ноги. Если царство Божие есть "опрокинутый мир", то и обратно, мир есть опрокинутое царство Божие. Снова опрокинуть раз уже опрокинутое, перевернуть перевернутое, - это и значит восстановить, выпрямить, поднять падший, оживить мертвый, спасти погибающий мир.
Это бесконечно просто, и не трудно, а невозможно людям, кроме одного Человека - Иисуса; этого не только никогда никто не делал, но и никому никогда не приходило в голову, что это вообще можно сделать.

XIII

Горе наше в том, что, за две тысячи лет, мы так привыкли к словам Его (как будто можно к ним привыкнуть, если только услышать их раз), что уже оглохли, ослепли к ним окончательно: твердим их, как таблицу умножения, бессмысленно. Но если б мы могли чуть-чуть отвыкнуть от них и вдруг услышать их так, как будто они сказаны не за две тысячи лет, а вчера-сегодня, то, может быть, мы удивились бы, ужаснулись; поняли бы вдруг, что это самые неимоверные, невыносимые, невозможные для нас, "безумные", как дважды два пять, самые нечеловеческие из всех человеческих слов13. И всего неимовернее, может быть, то, что Он говорит их так просто. В каждом слове Его опрокинут мир, с такою же бездонно тихою ясностью, как в совершенно гладком зеркале вод - отраженные в них берега. Самое тяжкое, темное, страшное для нас Он говорит как самое простое, ясное, легкое. "Кто потеряет душу свою, тот сбережет ее". Многие, может быть, и до Него это предчувствовали, как блаженно-ужасающую тайну, но Он первый это сказал так, как всем понятную и очевидную истину, как дважды два четыре, но в мире не трех, а четырех измерений. В том-то именно и главная особенность Его, что глубочайшее и сокровеннейшее, опрокидывающее мир с неодолимою силою, говорит Он так просто, легко и естественно, как будто не может быть иначе, и это всем известно, а Он только напоминает забытое, открывает то, что у всех людей таится в душе14.

Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником (Лк. 14, 26), -

эти раздирающие наше сердце слова Он говорит так тихо и ласково, как и мать не говорит с ребенком. Но мы должны помнить, как все это неимоверно, неслыханно, перевернуто, обратно или даже "превратно": да, лучше это считать губительно-превратным, "демоническим", чем к этому привыкнуть, как мы привыкли. Те, кто ненавидит Его, ближе к Нему и правее тех, кто лишь терпит Его и считает Нагорную проповедь "отчасти полезною" - "учением нравственным прежде всего".

XIV

"Кто не возненавидит отца своего и матери"... Хочется, не дослушав, бежать от страха, но, может быть, потому именно, что не дослушал. Если это кажется "возмутительным", "противоестественным", то, может быть, потому, что принято, как новая заповедь, закон, повеление: "возненавидь". Но ведь это вовсе не так. Верно понятые слова Его страшно освобождают нас, а не порабощают; ставят перед нами цели, задачи, а не законы15. Требует ли Он чего-нибудь, повелевает ли, принуждает ли? Нет, только сообщает опыт, непреложно ясный хотя и не нашему, а иному, как будто опрокинутому, а на самом деле, может быть, восстановленному, здравому смыслу, где все наоборот смыслу нашему, мнимо-здравому, больному, искаженному.
Столь непонятное, страшное для нас, в Его неиспытанной нами любви, небесно-земной, a?apê, становится простым, легким и радостным в нашей любви, только земной, - эросе. "Люби врага твоего". Если в плотской любви один любит, а другой ненавидит, то любящий любит и врага, и это так естественно, что ему не надо говорить: "Люби". - "И оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей" (Мт. 19, 5), - столь же естественно.
Сделавшие опыт Его любви знают, что, любя Его, нельзя не оставить, не возненавидеть, если для Него это нужно, отца и матери, и не прилепиться к Нему так же естественно, легко и радостно, как любящий прилепляется к возлюбленной.
Нет, вовсе не говорит Он: "оставь", "возненавидь"; Он только говорит: "возненавидишь", "оставишь". Вовсе ничего для Себя от человека не требует, а только соблазняет его, пленяет Собой, влюбляет в Себя; не повелевает ничего, а лишь открывает, что было, есть и будет в человеке, или может быть всегда, - скрытое в нем и всегда готовое открыться Блаженство.

XV

Это не легко и не трудно, а это есть, или этого нет; и у кого есть, тому познать Блаженство не трудно, а невозможно не познать, не потерять для него души своей, не возненавидеть отца и матери, не полюбить врага, - как невозможно берегу не опрокинуться в ясной поверхности вод. Если же есть малейшее усилие, принуждение, несвобода, легчайшая тень "закона" в Блаженствах; если я не лечу, не падаю в них, то это еще не Блаженства. Трудно человеку войти сквозь тесные врата, оторваться от земли, как устрице - от родной скалы; но, раз он вошел, оторвался, то уже легко. Легкость эта и есть главный признак Иисусова бремени:

бремя Мое легко (Мт. 11, 30).

Если же слова Его кажутся нам иногда слишком тяжкими, страшными, как будто нарочно ранящими, то лишь потому, что розе Блаженств нужны против ослиных зубов шипы; ограда нужна против топчущих жемчуг свиней. Не забудем сказанного о тесных вратах, не будем обманывать нашей первой, человеческой, а не Его, последней, божественной легкостью. Очень легко увидеть в ясном зеркале вод опрокинутый мир, этот мир - в том; но очень трудно понять, что мир, как будто прямостоящий и действительный, на самом деле отражен и опрокинут, а как будто отраженный и опрокинутый - прямо стоит и действителен; или даже опять-таки не трудно, а невозможно сделать это без Него:

делать без Меня ничего не можете (Ио. 15, 5).

XVI

Знайте, что близко, при дверях (Мк. 13, 29).
Ибо еще немного, очень немного, и Грядущий придет и не умедлит (Евр. 10, 37).
Время уже коротко, так что имеющие... должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо преходит образ мира сего (I Кор. 7, 29-31).

Точка промежуточная, interim, между этими двумя сближенными строками, - тем, когда сказано: "Господь грядет", Maranatha, и тем, когда это сбудется, и есть точка зрения Блаженств. Если "завтра", - сколько бы веков и тысячелетий ни отделяли это наступающее в вечности, внутреннее "завтра" от исторического, внешнего, - если завтра Конец, то все блаженно легко, как во сне или на другой планете, с меньшей, чем на земле, силой притяжения. Но вот, Конец замедлится, и все опять отяжелеет прежнею, земною тяжестью, и Блаженства сделаются скорбными; "новый Закон", nova lex, Новый Завет, сделается более тяжелым бременем, чем Ветхий les antiqua; новое вино свободы претворится в старую воду закона. Было, как бы не было? Нет, было, есть и будет. Слышащие слышат, видящие видят, что, как бы ни было далеко внешнее "завтра", внутреннее - близко. Если за две тысячи лет - миг в вечности - это было "близко, при дверях", то теперь еще ближе: может быть, уже входит в двери. Сколько бы ни отдаляли мы нашу смерть, наш конец личный, - наступит минута, когда мы увидим ее лицом к лицу; так же увидит мир и общую смерть, кончину века сего.
Все еще говорят и будут говорить Святые - Блаженные:

Мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас казнят, но мы не умираем; нас огорчают, но мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем (II Кор. 6, 9-10).

Все еще тлеет под пеплом этот огонь, и может вспыхнуть всегда.
Сколько бы мы ни забывали Блаженств, помнят их детские очи, и звезды, и птицы небесные, и полевые лилии; сколько бы мы ни заглушали его, не заглохнет в мире таинственный зов:

Все готово; приходите на брачный пир.

XVII

Прямо стоящий мир будет опрокинут Иисусом, или опрокинутый - поставлен прямо: сколько бы мы ни уничтожали дело Его, - нарушенное Им равновесие уже не восстановится. Зиждется ли Им все или разрушается в мире; восстает или падает; к добру идет иль к худу, - но дойдет до конца, не остановится. Правильно-планетное, круговое движение земли нарушено, и, превратившись в комету, несется она по какой-то неведомой нам траектории.
Кто ученики Господни? "Всесветные возмутители", οί τὴν οἰκουμἐνην ἀναστατώσαντες (Д. А. 17, 6), "революционеры всемирные", по-нашему: ἀναστάτωσις значит "восстание"; ανάστασις, "воскресение", "восстание из мертвых". Все христиане - "возмутители всесветные", опрокидывающие - или восстанавливающие мир. Первый же из них и величайший - Христос. Кто бы ни был Он, - Губитель или Спаситель, Он Первый Двигатель, Primo Motore, опрокидывающий - или восстанавливающий мир.
Внешние перевороты, политические и социальные революции, - все поверхностны: буйны и кратки, дерзки и робки, грубы и слабы; все останавливаются на полдороге, или кончают своей противоположностью: освобождая, порабощают. В новом порядке возникает старый. Ванька-встанька, только что сваленный, но не с перемещенным центром тяжести, опять встает и крепче утверждается. Новый порядок хуже старого: вместо веревочных уз - железные, стальные, адамантовые; внешнее рабство становится внутренним: люди сами в цепи идут, жаждут рабства все неутолимее. И этот "прогресс" бесконечен.
Тщетны все революции, перевороты внешние; в мнимом движении, неподвижны все. Только один - Его, Первого Двигателя, внутренний переворот действителен, потому что только он перемещает в человеке и в мире внутренний центр тяжести; только он - глубочайший и сильнейший, потому что тишайший. Кажется, именно мы сейчас яснее, чем кто-либо, когда-либо, за две тысячи лет христианства, могли бы почувствовать, что "близко, при дверях" конец, если не мира, то наш, - бывшего христианского человечества, и могли бы понять тоже яснее, чем кто-либо, за две тысячи лет, что Иисус, "Возмутитель всесветный", действительно опрокинул мир или восстановил. Самое глубокое, сильное в мире, - самое тихое.
Я победил мир (Ио. 16, 33).

Чем? Тишиной.

Будет веяние тихого ветра, и там Господь (I Цар. 19, 12) -

это пророчество на горе Блаженств исполнилось: "тихий ветер этот потряс основание земли и сорвал вершины гор"17.

XVIII

Только в яснейшем зеркале вод может отразиться берег с ясностью такой, чтоб ни одна черта не исказилась в отраженном образе; с тихостью такой, чтоб ни одна черта закона Отчего в свободе Сына не нарушилась, - может опрокинуться мир только в тишайшем сердце Господнем.

Сев, учил народ из лодки. Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину, и закиньте сети (Лк. 5, 3-4).

Сети - слово Его, а глубина - Он сам. Только на поверхности души Его - бури, а в глубине - тишина. Бурею нисходит Дух Божий на всех пророков, а на Него - тишиной18.

Ты - Мой покой, Моя тишина, tu es,.. requies mea,

скажет Сыну Матерь Дух19. Всех бурь земных тишина небесная - Он.

Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою - утишу вас (Мт. 11, 28).

Мира вечный Двигатель, Он сам неподвижен: все вокруг Него движется.
Знают святые, а может быть и посвященные в древние таинства, что в буре экстаза наступает вдруг тишина, подобная голубому небу над смерчем. В круговороте божественной пляски, уносящей души, солнца и атомы, есть неподвижная ось: к ней-то и влечется все захваченное в круговорот. Сам экстаз - все еще жажда; только тишина - утоление; сам экстаз - все еще путь; только тишина - цель; сам экстаз - все еще мир, только тишина - Бог.

XIX

С Богом был Иисус, как никто из людей, и если быть с Богом, значит блаженствовать, то Он, как никто из людей, был блажен. Только что новый Адам вышел из рая, и раем пахнет еще от Него. Души человеческие, все одинаково, злые и добрые, помнят этот райский запах и летят на него, как пчелы на запах цветов; тянутся к Иисусу неудержимо, как компасные стрелки к магнитному северу. Всех увлечет Он на миг в блаженство Свое: этот-то миг - вечность - и есть Царство Божие.
Первый Адам и последний - один и тот же. Весь эон истории - времени - как бы сон Адама в раю, где с древа жизни вкушаемые плоды - Блаженства. Память о рае - Блаженствах - есть у всех людей в душе, а Сын человеческий - только первый проснувшийся, вспомнивший Адам.

Отче! Ты возлюбил Меня, прежде основания мира (Ио. 17, 24), -

вот религиозный опыт Иисуса, нами не сделанный, невозможный для нас. Тут кончается вся наша земная, Евклидова геометрия; тут мы - "комнатные собачки", κυνάρια, подбирающие крохи под столом (Мт. 15, 27); но и у крох тот же вкус, как у хлеба на столе, - плода с древа жизни. Опыта Блаженств нет у нас, и мы почти ничего не знаем о них; но глядя в лицо Его, слыша голос Его, не можем не чувствовать, что это и для нас возможно, или, по крайней мере, желанно. Кто понял Блаженства, тот принял их, потому что сердцу человеческому этого нельзя не желать.

Ваши же очи блаженны, что видят, и уши ваши, что слышат (Мт. 13, 16).

Все блаженства в том и заключаются, чтобы это видеть и слышать, - знать, что это есть.

XX

Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный (Мт. 5, 48).

Ясно, или кажется ясным, что этого не только исполнить, но и помыслить человеку нельзя. Зачем же Он этого требует, или к этому зовет, манит? Зачем об этом говорить, как о самом простом, очевидном и даже как будто легком: "бремя Мое легко"? Кто возлагал на людей более тяжкое бремя?
Но вот что удивительно: сердце наше, внимая словам Его, все-таки знает - вспоминает, что тяжесть эта вдруг может сделаться легкостью.
И верится, и плачется, И так легко, легко...
Каждый из нас, внимая Блаженствам, вспоминает или мог бы вспомнить, если бы так страшно не забыл, свой детский, райский сон, то, что своими ушами слышал, своими глазами видел на горе Блаженств.

XXI

Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у Геннисаретского озера, увидел Он две лодки, стоявшие на озере; а рыбаки, вышедши из них, вымывали сети. Он же, войдя в одну лодку, которая была Симонова, просил его отплыть немного от берега и, сев, учил народ из лодки (Лк. 5, 1-3).

Так у Луки, а у Марка (4, 1-2):

... И вошел в лодку, и сидел на озере; а весь народ был на земле у озера.
И учил их притчами много.

"Притча", по-гречески ἂινιγμα, "загадка", или παραβολἠ, "сравнение", "подобие", от παραβάλλειν, "перекидывать": притча-парабола - как бы перекинутый мостик, сходня с корабля на берег - из того мира в этот, из вечности во время. По-еврейски "притча" - agada, "повествование", "рассказ" о том, что было однажды и бывает всегда; а "притча" maschal, - "иносказание", "подобие", в смысле Гётевском: "все переходящее есть только подобие", "символ", как бы из того мира в этот поданный знак20. В притчах-символах является не только Слово, Логос, но и мир, космос:

в притчах... изреку сокровенное от создания мира (Пс. 77, 22 - Мт. 13, 35).

Форма совершеннейшая, в какую только могла отлиться Иисусова мысль, чувство и воля; внутреннейшая, на ядре их, оболочка; больше, чем одежда на теле, - тело на душе, - вот что такое притча. Явственней, чем на всех остальных словах Господних, отпечатлелось на притчах живое лицо Иисуса; внятнее слышится в них "живой, неумолкающий голос" Его21; как бы само "дыхание божественных уст", suavitates quae velut ex ora Jesu Christi afflari videntur, - все еще веет в притчах22.

XXII

Евангельская притча есть нечто единственное, небывалое и неповторимое. Чтобы в этом убедиться, стоит лишь поискать чего-нибудь подобного притчам о бедном Лазаре, о блудном сыне или о милостивом Самарянине не только во всех книгах человеческих, но и во всей Книге Божественной, кроме Евангелия23. Этот небесный цветок цвел на земле только раз.

Был Соломон мудрее всех людей... и изрек он три тысячи притч, meschalim (III Цар. 4, 31-33).
Но вот, здесь - (в притчах Иисуса) - больше Соломона (Мт. 12, 42),-

по слову самого Господа.
Как ни прекрасны и глубоки многие притчи в Талмуде, левая критика только по недостатку религиозного и художественного вкуса может сравнивать их с евангельскими притчами: школьным потом пахнет от тех, а от этих - росною свежестью Галилейского утра; то, человеческое, отличается от этого, Божьего, как земные огни - от звезд небесных24.

XXIII

"Все, что у вас есть, есть и у нас; это я уж тебе по дружбе, одну нашу тайну открываю, хоть и запрещено", - скажет черт Ивану Карамазову.
"Все, что у вас", в здешнем мире, "есть и у нас", в мире нездешнем. Притча - подобие, соответствие, согласие, созвучие, символ, симфония двух миров: тот мир отвечает этому в притче, как звенящий на лютне струне отвечает немая струна25. Тот мир обратно подобен этому, опрокинут в нем, как небо в зеркале вод; и стоящие на берегу люди, и лодка на озере, и сидящий в лодке, сказывающий притчу, Иисус, - как бы два ряда символов: один ряд - в слове, другой - в действии.
Узами подобий, символов, как звеньями золотой, с неба на землю спущенной, цепи, возносится душа человеческая от земли к небу, в неощутимых для нее полетах, как бы в исполинских, астрономических "параболах" (то же слово для притчи, parabole, как движения небесных тел).
Мир сей как бы пленяется, соблазняется в притчах его же собственным мирским соблазном; побеждается его же собственным мирским оружием; уловляется в его же собственные мирские сети26.

Отплыви на глубину, и закиньте сети.

Сети - притчи; мир - глубина.

XXIV
И, приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им?
Он же сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны царства небесного, mysteria, а им не дано...
Потому говорю им притчами, что они, видя, не видят, и слыша, не слышат, и не разумеют (Мт. 13, 10-13).

Сидя в лодке, сказывает притчи стоящим на берегу. Голос, по воде звучащий, слышнее слуху телесному, но не духовному. "Тайна Царства Божьего", "мистерия", отдаляет, как водная черта, "посвященных" в мистерию, "внутренних" от "непосвященных", "внешних".

XXV

Слово о разделении на "посвященных", спасаемых, "непосвященных", погибающих, "неисторично", "неподлинно", потому что слишком "несправедливо", - с легкостью решает левая критика28. Но по общему правилу: чем слово Господне для нас неимовернее, тем подлинней; и, может быть, лучшая порука в исторической подлинности этого слова - крайняя, с нашей человеческой точки зрения, невыносимая тяжесть его, странность, парадоксальность, неземная чудесность, - чудовищность, опрокинутость, обратность всей Канто-Аристотелевой этики, всей нашей земной, Эвклидовой геометрии, как бы вывернутость наизнанку, трех измерений в четвертом, где "все наоборот", так, что левая перчатка надевается на правую руку, и происходит ломающий вывих всего.

XXVI

Притчи только у синоптиков; их нет в IV Евангелии, самом таинственном из всех четырех, прозрачно-темном, бездонно-ясном, как ночное небо.

Притчами говорил Я вам доселе, но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце...
Я исшел от Отца, и пришел в мир, и опять оставляю мир и иду к Отцу.
Ученики сказали Ему: вот теперь Ты прямо говоришь и притчи не говоришь никакой.
Теперь видим, что Ты знаешь все... Посему веруем, что Ты от Бога исшел.
Иисус отвечал им: теперь веруете?
Вот, наступает час, и настал уже, что вы расстаетесь, каждый в свою сторону, и Меня оставите одного (Ио. 16, 25-32).
Слово это сказано, конечно, не только Двенадцати на Тайной Вечере, но и всем ученикам Его, до конца времен.
Те, кто со Мной, Меня не поняли29.
Сын человеческий, пришед, найдет ли веру на земле? (Лк. 18, 8).
Как надо не знать Его, не любить, чтобы не услышать, с какою мукой стучится Он, в притчах, в запертые двери нашего сердца: "кто имеет уши слышать, да слышит!"
Так, многими притчами проповедовал им слово, сколько они могли слышать (Мк. 4, 33).

В этом-то "сколько" и ключ ко всему: люди, как ни глухи, все-таки слышат, сколько могут слышать, в притчах, а без них совсем ничего не услышали бы - "рассеялись бы, каждый в свою сторону, и оставили бы Его одного". Нет, в притчах - не самое "жестокое", "нелепое", как нелепо и жестоко думает левая критика, а самое милосердное и мудрое подхождение к истине.

XXVII

"В евангельских притчах мы имеем нечто подобное греческому ваянию, где совершенная прелесть как бы дает себя осязать и любить", - замечает Ренан только отчасти верно30: увы, есть и у греческих ваятелей, так же, как и у Гомера, полынь в меду - в сладчайшей любви к жизни горький привкус смерти. Жизнь любить такою бессмертной любовью, какою любит ее Иисус в притчах, мог только Он один, победивший смерть.
В тихой ясности притч, ласково покоится взор Его на всех явлениях мира и, проникая сквозь все покровы их, видит руку Бога живого во всем, что растет и зреет под Божьим солнцем и росою небесною, до последней жатвы - Конца31.

Ты возвестил Меня, Господи, творением Твоим; я восхищаюсь делами рук Твоих (Пс. 91, 5), -

мог бы Он сказать, как никто, потому что и Сам участвует в деле Отца, в творении мира:

Отец Мой доныне делает, и Я делаю (Ио. 5, 7).

Две у Него родины - земля и небо, и Он как будто иногда не знает Сам, какая из двух Ему роднее, какую Он больше любит.
Все земное отражается в притчах с неземною четкостью, как в ясных водах райских озер; снится, вспоминается как уже в царстве небесном - вечности, все, что было на прежней, покинутой, скорбной, скудной, и все-таки милой, земле. Как бы оттуда сюда, с неба на землю смотрит Он взором любви бесконечной32.
О, как понятно, что дети и взрослые, глупые и мудрые, злые и добрые, все одинаково слушали и будут слушать Иисусовы притчи с ненасытимою жадностью, даже не понимая тайного смысла их, как неземные и все-таки вечно родные, детские, райские сны!

XXVIII

Отнятые у небесных детей, Ангелов, и подаренные людям, детям земли, игрушки, - вот что такое притчи. Кажется иногда, что Иисус играет в них сам, как дитя, с людьми, миром и даже с Отцом. Тихая на всем улыбка: "ласков и тих в увещании, весел с достоинством hilaris servata gravitate", - по апокрифу Лентула.
Мог ли бы Он, без внутренней улыбки, грустной и радостной вместе, как солнце сквозь облако, сравнивать Себя с "подкапывающим дом, ночным вором" (Лк. 12, 39), или Отца, то с "неправедным судьею" (Лк. 18, 1-7), то с ленивым другом, не желающим вставать ночью с постели, чтобы дать хлеба взаймы просящему другу (Лк. 11, 5-8), то с обманутым домовладыкой, который хвалит управителя неверного, бесчестного, за то, что тот обманул его, поступил "догадливо", ибо "сыны века сего догадливее, φρονιμώτεροι (житейски умнее) сынов света в своем роде"? (Лк. 16, 1-8).
Многие притчи запечатлены таким божественным здравым смыслом, что наш человеческий смысл кажется перед ним лишь обезьяньей или сумасшедшей хитростью. И тут же, рядом с детской простотою, - неземная метафизика, темная глубина под светлой поверхностью. Точно мимоходом, нечаянно, открываются иногда премирные тайны: притча-парабола, как будто только земная, - становится вдруг исполинскою, из этого мира в тот уходящею, "астрономической параболой".

XXIX

За две тысячи лет, почти никто не увидел, какая загадка о премирном, не только от человеческой воли идущем зле заключена в притче о плевелах, неразличимо-смешанных, в искушающем равенстве с доброй пшеницей - "сынами Божьими" (Мт. 13, 24-30; 36-43).
Точно такая же "астрономическая парабола" - в притче о соли.

Вы - соль земли. Если же соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям (Мт. 4, 13).
Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится (Мк. 9, 49)33.

Судя по тому, что в предыдущих стихах говорится у Марка о "вверженных в геенну огненную" (9, 44; 47), речь идет и в этом стихе о том же огне: всякий, не только ввергаемый в геенну, но и вступающий в рай, "огнем осоляется", как "жертва - солью", проходит через какой-то общий для всех огонь. Какой же именно? "Бог есть любовь" (I Ио. 4, 16), и "огнь поядающий" (Втор. 4, 24): значит, Бог есть огонь любви - начало бессмертия для всех одинаково, спасаемых и погибающих, как соль есть начало нетления для всех осоляемых веществ. Вечною мукою в аду или вечным блаженством в раю будет один и тот же огонь любви, там неутолимой, здесь утоляемой.
"Что есть ад?.. Страдание о том, что нельзя уже более любить, - учит старец Зосима у Достоевского. - Раз, в бесконечном бытии, дана духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: "Я есмь и люблю". И что же? Отвергло сие существо... дар бесценный, не возлюбило... и осталось бесчувственным. Видит таковой, уже отошедший... и лоно Авраамово, как в притче о богатом и Лазаре, и рай созерцает, и ко Господу восходить может, но именно тем-то и мучается, что ко Господу взойдет он, не любивший... Ибо зрит ясно и говорит себе уже сам: "ныне уже и знание имею и, хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, и не придет Авраам, хоть каплею, воды живой... прохладить пламень жажды любви деятельной, которою пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; жизни нет уже, и "времени более не будет"... Говорят о пламени адском материальном: не исследую тайну сию и страшусь, но мыслю, что если б и был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему, ибо в мученье материальном, хоть на миг, позабылась бы ими страшнейшая всего мука духовная. Да и отнять у них эту муку невозможно, ибо она внутри их... А если б и возможно было отнять, то стали бы оттого еще горше несчастными. Ибо хоть и простили бы их праведные, из рая созерцая муки их, и призвали бы их к себе, любя бесконечно, но тем самым им еще более приумножили мук, ибо возбудили бы в них еще сильнее пламень жажды ответной, деятельной и благодарной любви, которая уже для них невозможна"34.
Нынешние - бывшие христиане, "соль, потерявшая силу", те, кто страдает "розовой немочью" христианства, кто не верит в вечные муки (как будто не познается, уже и на пределах муки земной, возможность вечных мук), и кому пустыми кажутся слова Судии: "Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный" (Мт. 25, 41), - пусть подумают об этих страшных словах Достоевского: может быть, поймут они, что значит исполинская притча-парабола: "Всякий огнем осолится".

XXX

Все эти, в притчах, как будто мимоходом и нечаянно открываемые тайны - только падающие со стола и нами, "комнатными собачками", подбираемые крохи; но можно и по ним судить, каков пир. В притчах говорит людям Иисус, "сколько могут они слышать", - бесконечно много для них, а для Себя бесконечно мало.

Если Я сказал вам о земном, и вы не верите, как поверите, если я буду говорить вам о небесном? (Ио. 3, 12).

Сила, побеждающая мир, та же в притчах, что в Блаженствах, - тишина. Только в сердце Господнем, тишайшем, внятны символы, симфонии, созвучия двух противоположно подобных миров, того и этого.

Чему уподобим царство Божие, или какою притчею изобразим его? (Мк. 4, 30), -

спрашивает Господь, как будто знает, что изобразить его нельзя ничем.

Тайна царства Божия дана вам, а тем, внешним, все бывает в притчах.

Это и значит: неизобразимая тайна всех притч есть царство Божие. Все озаряется в них тихим светом незакатного солнца - как бы уже наступившего царства Божия.

Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное.

Не будет, а уже есть. В притчах, так же, как в Блаженствах, - вечный мир, субботний покой, тишина райская.
Сердце Господне, тишайшее, солнце Блаженств, солнце всех притч, - царство Божие.

<<Предыдущая глава Оглавление

Неизвестное Евангелие. Читать далее>>

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского