14 декабря. Николай первый - Мережковский Д.С.

Царство Зверя


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Ну, слава Богу, ответили, и дело с концом, - говорил отец Петр Голицыну, зайдя к нему в камеру на следующий день после допроса. - Теперь уж все гладко пойдет. Будьте покойны, всех помилует. Сам говорит: "Удивлю Россию и Европу!" Маленькие, под нависшими веками, треугольные щелки глаз светились такою простодушною хитростью, что Голицын, сколько ни вглядывался, - не мог решить, очень он прост или очень хитер.

- Государь сам изволил читать ваш ответ, - помолчав, прибавил Мысловский с таинственным видом. - Его величество сделал из него весьма выгодное заключение о ваших способностях...

- Ну, будет, отец Петр, уходите, - сказал Голицын, бледнея.

Отец Петр не понял и посмотрел на него с удивлением.

- Уходите! - повторил Голицын, еще больше бледнея. - Я ваш совет исполнил. Чего же вам еще нужно?

- Да что, что такое, Валерьян Михайлович, дорогой мой, голубчик? За что же вы на меня?..

- А за то, что вы, служитель Христов, не постыдились принять на себя обязанность презренного шпиона и сыщика!

- Бог вам судья, князь. Вы оскорбляете человека, который ничего, кроме добра...

- Вон! Вон! - закричал Голицын, вскочил и затопал ногами.

Отец Петр ушел и с того дня не появлялся. Голицын знал, что стоит ему сказать слово - и он тотчас прибежит. Но не хотел, старался убедить себя, что не нуждается в нем и что всегда ему был противен этот "чувствительный плут".

Не только отец Петр, но и все его покинули.

"Наконец-то в покое оставили", - сначала радовался он; но, когда почувствовал, что одиночество сомкнулось над ним, как вода над утопающим, стало страшно.

Хуже всего было то, что Оболенского перевели в другую камеру.

Перестукивания кончились. С новым соседом надо было все начинать сызнова.

Вместо Оболенского посадили Одоевского. Когда Голицын постучал к нему, тот ответил таким неистовым грохотом, что часовые сбежались. И каждый раз, как Голицын пробовал стучать, повторялось то же. Наконец, бросил, отчаялся. А с другой стороны сидел полоумный Фаленберг; тот совсем не отвечал на стук.

Тосковал и плакал о жене. Часто среди ночи, когда все утихало, слышались его рыданья, сначала глухие, потом все более громкие и кончавшиеся воплем раздирающим:

- Eudoxie! Eudoxie! "Маринька! Маринька!" - хотелось ответить Голицыну таким же воплем.

В первые дни заключения, когда он думал, что сейчас конец, было легко. Но теперь, когда убедился, что конец может быть через месяцы, годы, десятки лет, им овладела тоска безысходная.

Дни проходили за днями, такие однообразные, что сливались, как в беспамятстве бреда, в один сплошной, нескончаемый день. Налепленные для счета дней хлебные шарики смахнул со стены: потерял счет времени. Время становилось вечностью, и в зияющую бездну ее он заглядывал с ужасом.

Рассудок разрушался, размалывался, как зерно между двумя жерновами, - между двумя мыслями: надо что-нибудь делать, а делать нечего.

Целыми часами складывал на столе выломанные из вентилятора жестяные перышки в различные фигуры - звезды, кресты, круги, многоугольники.

Или, сидя на койке, выдергивал бесконечную нитку, которой пристегивалась простыня к одеялу, и навязывал узлы, один за другой, так что под конец образовывался целый клубок; тогда развязывал и снова навязывал.

Или следил, как паук ткет паутину, и завидовал: делом занят - не соскучится.

Или, стоя на подоконнике, глядел сквозь дыру вентилятора на соседнюю глухую гранитную стену и крышу бастиона с водосточным желобом, где иногда знакомая ворона садилась и каркала.

Или кружился по камере и выдолбленные на кирпичном полу ногами прежних жильцов ямки еще глубже выдалбливал.

Или сочинял дурацкие стишки и твердил их бессмысленно, до одури:

Кто не знает нашу участь, Не поверит тот никак, Чтоб за этакую глупость Могли мучиться мы так.

В углу, где умывался, на стене была надпись: "God damn your ayes"*.

_______________

* Порази Господь Бог твои глаза (англ.).

- Кто это писал? - спросил Безымянного.

- Англичанин.

- Что же с ним сделалось?

- Помер.

- От чего?

- От спячки. День и ночь спал, во сне и помер.

"Вот и я умру так же, во сне", - подумал Голицын.

Сделался слезлив, как баба. Когда звонили куранты заунывным, точно похоронным, звоном, хотелось плакать. Когда фейерверкер Шибаев приносил обед или чай с улыбкой особенно ласковой, тоже навертывались слезы.

Однажды перечел записку Мариньки и как ребенок расплакался. А когда часовой заглянул в "глазок", стало стыдно; повернулся к нему спиною, хотел удержать слезы и не мог, - лились, неутолимые, отвратительно сладкие. "Вот что наделала крепость в две-три недели, а что будет дальше?" - подумал:

Погибну я за край родной, Я это чувствую, я знаю; И радостно, отец святой, Свой жребий я благословляю.

А как дошло до дела, испугался, ослабел, не захотел погибать; любил жизнь, потому что любил Мариньку. Любовь - подлость: чтобы умереть как следует, надо разлюбить, убить любовь, - из всех его страшных мыслей это была самая страшная.

С каждым днем тоска усиливалась, терпенье истощалось; сердце выболело, мысли мешались, и ему казалось, что он сходит с ума. Следил за собою и в каждом своем движении, слове, мысли находил признаки помешательства. Сначала был страх безумья, а потом страх этого страха.

Сходил с ума на мысли, что сойдет с ума. "Уж скорее бы!" - думал с отчаянием и, стоя в углу, бился головой об стену. Или рассматривал отточенное жестяное перо вентилятора: нельзя ли зарезаться? Наконец, заболел. Сделался жар, закололо в боку, закашлял кровью.

Комендант Сукин перепугался, позвал Элькана. Тот объявил, что если больного не переведут в лучшую камеру, то может быть чахотка.

Голицын обрадовался. Все муки его сразу кончились: смерть - свобода.

Отец Петр, узнав, что он болен, прибежал к нему, а когда он стал извиняться, что оскорбил его в последнее свидание, не дал ему говорить, бросился на шею и заплакал.

Начал опять заходить каждый день. Чтобы развлечь больного, рассказывал городские слухи и новости.

От него узнал Голицын о прибытии похоронного шествия с телом покойного императора. Все о нем забыли так, как будто похоронили уже лет десять назад. А между тем, через всю Россию, из Таганрога в Петербург, медленно-медленно, больше двух месяцев, тянулось похоронное шествие, окруженное войсками, пешими и конными, с авангардами и арьергардами, разъездами и патрулями, как военный поход в стране неприятельской.

Опасались бунта. В народе шел слух, что государь не умер и хоронят кого-то другого; в Москве будто хотят выбросить из гроба тело и таскать по улицам, а потом сжечь. "Принял я строжайшие меры к совершенной безопасности бесценного праха, - доносил граф Орлов-Денисов, обер-церемониймейстер похорон. - Смею ручаться, что последняя капля крови моей застынет у подножия гроба августейшего усопшего, и через хладный только труп мой насильство достичь может дерзновенного прикосновения". По прибытии тела в Москву запирали на ночь ворота в Кремле и у каждого входа ставили заряженные пушки. А в Петербурге будто проведены были пороховые подкопы под всеми улицами, от заставы до Казанского собора, по коим должно было следовать шествие; и в подвалах собора спрятаны четыре бочки с порохом; и в каждом флашкоуте Троицкого моста - тоже по бочке, чтобы взорвать шествие.

Еще более странный слух сообщил Голицыну Авенир Пантелеевич: государь будто бы умер от яду; Меттерних, злодей, отравил; лицо в гробу почернело так, что узнать нельзя. А на живом государе тоже лица нет от страху - не лучше покойника.

Но то, что Безымянный рассказывал, было всего удивительней.

Во время проезда государева тела был в Москве из некоторого села дьячок; а когда он вернулся в село, стали его мужики спрашивать, что царя-де видел ли. "Какого, говорит, царя? Это не царя, а черта везут!" Тогда один мужик его ударил в ухо и объявил попу, а поп - начальству; и того дьячка взяли за караул. А еще сказывают, будто не царь в гробу и не черт, а простой русский солдат. Когда государь жил в Таганроге, то хотели его убить изверги. И, сведав про то, государь вышел ночью из дворца к часовому: "Хочешь, говорит, часовой, за меня умереть?" - "Рад стараться, ваше величество!" И тогда государь надел солдатский мундир и стал на часы, а солдат, в мундире царском, пошел во дворец. Вдруг из пистолета по нем выстрелили. Солдат помер, а государь, бросив ружье, бежал с часов неизвестно куда. В скиты, говорят, к старцам, душу спасать, молиться, чтобы Господь Россию помиловал.

- Как знать, может, и правда, - подмигнул отец Петр Голицыну с таинственным видом, когда тот передал ему рассказ Безымянного.

- Что правда? - удивился Голицын.

- А то, что был мертв и се, жив...

- Бог с вами, отец Петр! Подумайте только, какая нелепость. Ужели все генералы, адъютанты, придворные, все сопровождавшие тело его, весь Таганрог и сама императрица Елизавета Алексеевна, - ужели все они участвовали в заговоре, чтобы обмануть Россию?

- Да, как будто не того, - согласился отец Петр нехотя; но помолчал, подумал и прибавил еще таинственнее: - Темное дело, ваше сиятельство, темное! И вдруг, наклонившись к уху его, зашептал:

- А солдатик-то действительно был, говорят, в полковом гошпитале, в Таганроге, больной при смерти, необыкновенно лицом на государя похож.

Солдатик помер, а государь выздоровел. Ну, и подменили. Лейб-медик Вилье все дело сварганил. Прехитрая бестия!

- Да зачем? Кому это нужно?

- А кому это нужно - тайна великая. Ныне сокровенно сие, а, может, когда и откроется. Некий старец явится, святой угодник Божий, за всю Россию подвижник и мученик, от земли до неба столп огненный, Благословенный воистину. Имя же ему...

- Ну, что ж, говорите.

- А никому не скажете?

- Никому.

- Даете слово?

- Даю.

- Федор Кузьмич, - прошептал отец Петр благоговейным шепотом.

- Федор Кузьмич, - повторил Голицын, и что-то вещее, жуткое послышалось ему в этом имени, как будто на одно мгновение он поверил, что так оно и есть: старец Федор Кузьмич - император Александр Павлович.

Вспомнил разговор в Линцах с Пестелем и Софьин бред: "убить мертвого"; "был мертв - и се жив".

Тринадцатого марта Безымянный объявил Голицыну:

- Царя нынче хоронят.

Сквозь верхнее незабеленное звено окна видно было, что на дворе метелица; снег падал густыми, еще не мокрыми, но уже мягкими, как пух, мартовскими хлопьями.

Голицын закрыл глаза и увидел медленно тянущееся похоронное шествие, с черным катафалком и черным гробом, под белым снежным саваном.

Вдруг загрохотали оглушительные пушечные выстрелы. Стены каземата дрожали, как будто рушились. Вспыхивало пламя, освещая камеру.

Он понял, что в эту минуту в соборе Петропавловской крепости опускают в могилу тело императора Александра Первого.

<<Предыдущая глава Оглавление

14 декабря (Николай первый). Читать далее>>

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского