Пришел к своим

Служение Господне - Мережковский Д.С.

1932


I

"Жизнь Иисуса не кончена, но, едва начатая, прервана, - вот главное от нее впечатление", - замечает историк Вельгаузен очень глубоко, - глубже, может быть, чем думает сам, потому что та глубина религиозного опыта, где впечатление это возникает, остается невидимой тому, кто, подобно Вельгаузену, смотрит на жизнь Иисуса как на явление не двух порядков, исторического и религиозного, а лишь одного, исторического; кто забывает, что Иисус для нас может быть, а для Себя наверное был Христом, Сыном Божиим, чем и в жизни, и в смерти Его решается все1.
"Прервана" жизнь человека Иисуса во времени, в истории, но если Он - Христос, то и в мистерии, в вечности, прервана. Слишком рано ушел Спаситель мира, не сделав для мира всего, что мог бы сделать. Каждый год, каждый день жизни Его приближал человечество к царству Божию. Сколько дней, сколько лет отнято у нас этой преждевременной смертью?
Прав Вельгаузен: таково неизгладимое в сердце нашем, от евангельских свидетельств, впечатление. Но этот религиозный опыт сталкивается, в неразрешимом, как будто, противоречии, с догматом, потому что догматически-ясно, что все времена и сроки в земной жизни Господа предустановлены Промыслом Божиим в вечности, и, следовательно, человек Иисус жил ровно столько и умер именно тогда, сколько и когда это нужно было для спасения мира.
Так, по таблице умножения, арифметике догмата; но так ли по высшей математике?

II

Если в догмате ясно все, как дважды два четыре, что же значит притча о злых виноградарях, одна из глубочайших и таинственнейших притч Господних, кажется, недаром предсмертная?

После того как избили и выгнали злые виноградари всех посланных к ним за плодами, рабов, сказал господин виноградника:
"Что мне делать? Сына моего возлюбленного пошлю; может быть, увидев его, постыдятся".
Но виноградари, увидев его, рассуждали между собою, говоря: "Это наследник; пойдем, убьем его, и наследство будет наше" (Лк. 20, 13-14).

Вот где конец арифметики, начало высшей математики в догмате. Если Отец, посылая Сына в мир, говорит: "Может быть", то значит, и в этом - в спасении мира, как во всем, - свобода человеческая Промыслом Божиим не нарушается: люди могли убить и не убить Сына, и, если б не убили, весь ход мира был бы иной.

То, что о Мне, приходит к концу (Лк. 22, 37).

Было два возможных конца, - или мира, или Сына, - и людям надо было сделать между ними выбор. Царство Божие, конец мира, отвергли; выбрали конец Сына.
Вот что значит: "жизнь Иисуса, едва начатая, внезапно прервана". Но в эту глубину уже не нашего, человеческого, опыта мы можем только заглянуть и молча пройти мимо, с тем "удивлением - ужасом", о котором сказано:

к высшему познанию (гнозису) первая ступень - удивление2.

III

Если в догмате все ясно, как дважды два четыре, что же значит:

Авва, Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня (Мк. 14, 36).

Мог ли бы так молиться Иисус, если бы знал, с нашей догматической ясностью, что чаша мимо Него не пройдет?
Сына земного земной отец любит и милует, щадит. Но "Сына Своего не пощадил, предал за нас всех", Отец небесный, по страшному слову Павла (Рим. 8, 32) и по Исаиину пророчеству:

Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению (Ис. 53, 7).

И по слову самого Иисуса:

так возлюбил Бог мир, что Сына Своего единородного отдал, -

в жертву за мир (Ио. 3, 16).
В догмате все безболезненно, потому что привычно; но в опыте мы поняли бы, может быть, от какой боли проступают на теле ап. Павла и Франциска Ассизского крестные язвы, стигматы. В догмате все невозмутимо, а в опыте не только наша, но и Его душа возмущается:

Ныне душа Моя возмутилась, и что Мне сказать? Отче! спаси Меня от часа сего? Но на сей час Я и пришел (Ио. 12, 27).

IV

Знает ли Он, на что идет? Все великие люди знают, что плоды жизни бессмертной зреют только в страдании, в смерти; мог ли этого не знать Он, величайший?3 Более чем вероятно, что Иисус действительно говорил ученикам Своим:

Сыну человеческому должно, δεῖ, пострадать (Мк. 8, 31).

Мысль о необходимом страдании должна была возникнуть в Иисусе лишь очень поздно, по толкованию новейших критиков. Но что значит "поздно"? Через сколько дней или месяцев от начала служения? Не все ли равно? Весь вопрос в том, была ли эта мысль в самом Его служении. Трудно поверить, чтобы такой человек, как Иисус, приступил к делу, "начал строить башню", "вышел на войну с врагом" (Лк. 14, 28-32), не рассчитав заранее возможных последствий и не поняв сразу, что одно из них, и вероятнейшее, - смерть4. Это и значит: Он знал, что "жизнь Его, едва начатая, будет прервана". Чтобы понять, чем прервана, - вспомним "парадокс" того же Вельгаузена: "Иисус не был христианином; Он был Иудеем"5.
Мы никогда не узнаем "Христа по плоти", жизни и смерти Его не поймем, если не вспомним того, что все забываем, - что и Он, так же как Павел, - "Иудей из Иудеев, обрезанный из обрезанных".

Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по крови, - Израильтян (Рим. 9, 3).

Это сказано слишком сильно: быть от Христа отлученным не пожелал бы Павел ни за что и ни за кого в мире, но действительная мера любви его к Израилю все-таки слышится в этих словах. Оба, Иисус и Павел, отлучены от Израиля; но Павел остался жив, а Иисус умер, потому что, по чудно-глубокому слову Варнавы, "слишком любил - перелюбил Израиля", ὑπερηγἁπησεν6.

V

Царство Божие для Иисуса начинается и кончается Израилем.

На путь к язычникам не ходите... а идите к погибшим овцам дома Израилева (Мт. 10, 5-6), -

говорит Он ученикам Своим, посылая их на проповедь. И уже покинув Израиля, теми же почти словами, повторяет:

Я послан только к погибшим овцам дома Израилева (Мт. 15, 24).

И жене ханаанеянке, молящей об исцелении дочери, скажет Милосерднейший как будто жесточайшее слово:

Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам (Мт. 15, 26).

Если же все-таки бросить, то, уж конечно, не с легким сердцем.

Будет плач и скрежет зубов, когда увидите Авраама, Исаака и Иакова, и всех пророков в царствии Божием, а себя изгоняемыми вон, -

тоже не с легким сердцем скажет.

И придут от востока, и запада, и севера, и юга, и возлягут в царствии Божием (Лк. 13, 28-29).

Но к нему же придут, к Израилю, потому что в средоточии Царства все-таки - Он.

Вы, последовавшие за Мною, в новом рождении, παλιτγενεσία, когда сядет Сын человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых (Мт. 19, 28).

Крестная надпись: "Царь Иудейский", будет насмешкой Рима - мира - над царем Израиля; но не спасется мир, пока не узнает, что "спасение от Иудеев" (Ио. 4, 22) и от распятого Царя Иудейского, или, как тогда ругались и теперь еще ругаются враги всех вообще иудеев и Христа-иудея особенно, - спасение от "Жида Распятого".

VI

Может быть, самое нежное человеческое место в этом Божественном Сердце то, где пламенеет любовь Иисуса к Израилю, Сына - к Матери-Земле.

Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как наседка собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! (Мт. 23, 37).

Большей любви, чем эта, не было в мире и не будет. Вот какую любовь надо было Ему вырвать из сердца Своего. "Кто не возненавидит отца своего и матери"... только ли другим Он это говорит? Нет, и Себе. Матерь Свою возненавидит, родную землю. Вот чем насмерть будет ранен.
Но здесь уже кончается ведомый нам, земной опыт Иисуса, Сына человеческого, и начинается небесный опыт Христа, Сына Божия, нам неведомый. Сыну человеческому "должно пострадать", - это Он уже знает; но, может быть, еще не знает, что не от чужих пострадает Он, а от своих; все еще надеется, и до конца, до креста, будет надеяться, что отвергнут Его чужие, - примут свои. В этой-то терзающей пытке надеждою - внутренний крест Его тяжелее внешнего. До той последней минуты будет надеяться, когда услышит вопрос чужого - Пилата:

царя ли вашего распну?

и ответ своих:

Возьми, возьми, распни Его (Ио. 19, 15);

когда услышит, как, умыв руки, скажет чужой:

невиновен я в крови Праведника сего, -

и ответят Свои:

кровь Его на нас и на детях наших (Мт. 27, 24-25).

Вот какое оружие пройдет Ему душу. В тот день, когда люди, на горе Хлебов, захотят Его сделать царем, и Он "отпустит" - "отвергнет" народ, - оружие начнет входить в душу Его, а войдет в нее совсем на следующий день, в Капернауме, когда уже Он Сам будет отвергнут народом и вдруг поймет так ясно, как еще никогда, что "пришел к своим, и свои Его не приняли"; увидит так близко, как еще никогда, - Крест.

VII

В ночь между тем днем, на горе Хлебов, и следующим - в Капернауме, произошло то, для чего у свидетелей, учеников, еще не было слова, да и у нас все еще нет, потому что наше слово "чудо" недостаточно или двусмысленно; произошел мгновенный выход, прозрение-прорыв из этого мира в тот, из времени, истории, в вечность, мистерию, - Хождение по водам.
Как вернулся Иисус в Капернаум с горы Хлебов, - так же, как пришел, по земле, естественно, или по воде, чудесно? Кто ближе к тому, что действительно было, - те ли, кто просто верит в чудо, или те, кто просто не верит, - вот вопрос, на который ответить, может быть, труднее, чем это кажется верующим и не верующим одинаково.
Чтобы это понять, вспомним то, что мы узнали о лице Иисуса по историческим и евангельским свидетельствам.
"Тело Его не совсем такое, как наше" - это, вероятно, чувствуют "знающие Христа по плоти", ближайшие ученики Его. Вспомним рассказ неизвестного в "Деяниях Иоанна":

Брал Он меня на грудь Свою, когда возлежали мы с Ним за трапезой... и я осязал то вещественно-плотное тело Его, то бесплотное, как бы ничто.
...И проходя сквозь него, рука моя осязала пустоту.

Что это, "обман чувств", "галлюцинация", или мгновенное прозрение-прорыв в иную действительность? Только ли внутреннее что-то происходит в теле ученика, или внутренне-внешнее - в обоих телах ученика и Учителя? Как бы мы ни судили об этом, здесь могло сохраниться исторически-подлинное воспоминание о том, что, по слову Иоанна, - вероятно, "ученика, которого любил Иисус", -

было от начала; что мы слышали, что видели, что рассматривали и что осязали руки наши (I Ио. 1, 1), -

о сыне Божием, пришедшем в "подобии" плоти человеческой.

Часто, бывало, идучи за Ним, искал я следов Его на земле, но не находил, и мне казалось, что Он идет, земли не касаясь, -

вспомним и этот рассказ того же неизвестного в "Деяниях Иоанна". Призрачно-легким шагом Идущий по камню, где не могло быть следов, начинает, а Идущий по воде кончает: то связано с этим, - какою связью, внутренней ли только или внутренне-внешней, мы опять не знаем, но этого нам и не нужно знать, чтобы осязанием ученика прикоснуться к внутренней плоти Господа сквозь внешнюю; глазами ученика увидеть внутреннее лицо Господне сквозь внешнее; и уже от нас зависит, соединим ли мы эти два лица в одно - то самое, о котором сказано:

вот, Я с вами до скончания века. Аминь (Мт. 28, 20).

Вспомним все это, и, может быть, мы поймем, что Хождение по водам действительно было, хотя и не в протяжении нашего геометрического пространства, а лишь в одной точке его, где наше пространство, трехмерное, соприкасается с четырехмерным; не в длении нашего исторического времени, а лишь в одном миге его, где время соединяется с вечностью.
Теми же словами, какими говорит Иоанн о Воскресении, можно бы сказать и о Хождении по водам:

Иисус явил Себя ученикам Своим (Ио. 21, 1).

Не "явился", потому что и призрак - то, чего нет, может "являться", - а "явил Себя", ἐφανέρωσεν ὲαυτόν, "Себя Самого", как то, что есть, и перед чем, может быть, призрачно все, что мы считаем действительным.

VIII

...На гору взошел помолиться. Вечером же, лодка была посреди озера, а Он Один - на земле.
И увидел их, бедствующих в плавании, потому что ветер был им противный (Мк. 6, 46-48).

Так как еще до Умножения хлебов "времени прошло много", "время было позднее", по свидетельству Марка (6, 35); "день склонялся к вечеру", по свидетельству Луки (9, 12); "настал вечер", по свидетельству Матфея (14, 15), то здесь, у Марка, "вечером", ὀψίας, значит, вероятно, "в ранний час ночи". Мог ли Иисус ночью, даже при свете почти полной, предпасхальной луны, увидеть лодку посреди озера, в "двадцати пяти или тридцати стадиях", четырех-пяти километрах от берега (так по Иоанну, 6, 1), с вершины горы в 500-600 метров (средняя вышина гор на северо-восточном берегу озера, близ Вифсаиды)? Видел, может быть, лишь черную точку в дрожащей и сверкающей сетке лунных искр на волнах, как бы в ослепительном кипении расплавленного серебра; но не знал, что это, - лодка или только одна из тех черных мушек, что призрачно плывут и тают в глазах от слишком яркого света. Но если не внешним, то внутренним зрением увидел "бедствующих в плавании". Думал о них в эту минуту и любил их так, как еще никогда. Эти Двенадцать (все, вместе с Иудой: предал, или хотел предать, но, может быть, раскается; "вошел в него сатана", но, может быть, выйдет), эти Двенадцать были последним и единственным, что осталось у Него на земле, - спасенным, как из пожара, сокровищем. "Мир Его не узнал", - эти узнали; "свои не приняли", - приняли эти. Может быть, уже молился о них, в эту ночь, как в ту, предсмертную:

Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты дал Мне, чтобы они были едино, как Мы (Ио. 17, 11).

Лодку посреди озера, или ту черную, в лунном серебре, точку увидел, раннею ночью, следовательно, в самом конце первой или начале второй стражи ночи, по римскому счету, - в девять - десять часов вечера, по-нашему, а пловцы увидят Идущего по водам, "около четвертой стражи" (Мк. 6, 48; Мт. 14, 16), между тремя и шестью часами утра7. Значит семь - восемь часов видит внутренним зрением "бедствующих в плавании", может быть, погибающих, и ничего для них не делает; любит их, знает, что может и должен прийти к ним на помощь, и не приходит. Что это значит? Значит: вышел из времени, уже не чувствует его; время остановилось для Него в одной точке - миге-вечности.
Не происходит ли и с учениками чего-то подобного? Чтобы исполнить волю Учителя, переправиться на ту сторону моря или мира, борются с противным ветром до изнеможения; гребут-гребут, но почти не движутся. Сделали четыре километра за восемь часов: полкилометра в час. Лодка их - неподвижная точка в пространстве и времени: время и для них остановилось, сделалось вечностью. Думают о Нем и они в эту ночь и любят Его так, как еще никогда; видят Его и они не внешним зрением, а внутренним.
Его молитва о них исполнится: будут с Ним едино во Отце.

IX

Ночь кончается, белеет рассвет; белая пена волн - как белая одежда призрака.
Вдруг увидели кого-то, идущего к ним по воде, и закричали в ужасе: призрак! φάντασμα!

Он же тотчас заговорил с ними и сказал им: мужайтесь, это Я, не бойтесь. И вошел к ним в лодку, и ветер утих (Мк. 6, 48-51).

Так же внезапно утих, и сделалась такая же "великая тишина", как тогда, при первом укрощении бури, перед чудом с Гадаринским бесноватым (Мк. 4, 39). Эта тишина - от Него, Тишайшего.
"В лодку вошел", по Маркову свидетельству, - может быть, воспоминанию очевидца Петра, а по свидетельству IV Евангелия - может быть, тоже воспоминанию другого очевидца, Иоанна: только "хотели принять Его в лодку", но не успели, потому что "лодка тотчас же пристала к берегу, куда плыли" (6, 21).
Стадий тридцать, около пяти километров от средины озера, где находились пловцы, когда увидели Идущего по воде, до противоположного берега, лодка, а значит, и рядом с нею, не успевший войти в нее, Иисус - пролетают, как стрела, как молния, как мысль. Не только пять километров, но и пять миллионов - пролетели бы с такою же быстротою, между двумя мигами - тем, когда веко мигающего глаза опускается, и тем, когда оно подымается: миг, - веко опустилось, - пловцы еще на середине озера, в начале первой стражи ночи, в десять часов вечера, в столбе червонного, на черной воде, золота от восходящей луны; миг, - веко поднялось, - пловцы уже в Семиключной, у Капернаума, заводи, в бездыханной тишине, в конце четвертой стражи, часов в пять утра, в столбе червонного, на голубой воде, золота от восходящего солнца.

Когда же настало утро, Иисус стоял на берегу. Но ученики не узнали, что это Иисус.
...Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: "Это Господь!" (Ио. 21, 4, 7).

В этом последнем явлении Воскресшего, Живого в вечности, все - как в том первом явлении живущего во времени, Которому должно еще умереть и воскреснуть: та же лодка, те же пловцы, в той же, вероятно, Семиключной заводи; та же тишина бездыханного утра; тот же первый луч восходящего солнца на лице Неузнанного, и так же слава лица Его лучезарнее солнца. Все теперь, как тогда, с тою лишь разницей, что сердце их еще "окаменено" (Мк. 6, 52); все еще для них только может быть, не наверное; а тогда сердце их расплавится, и все уже будет наверное: узнают Неузнанного, поверят, что это Он.

X

Два свидетельства, два воспоминания, может быть, очевидцев - Петра: "в лодку вошел"; и Иоанна: "хотели принять Его в лодку", но не успели. Сколько бы ни уверяли нас апологеты, что противоречие это несущественно, мы хорошо знаем, что и в наших человеческих тяжбах такие противоречия свидетелей слишком существенны; тем более в этой тяжбе, нечеловеческой. Если все происходит только в нашем мире, трехмерном, в земной физике и геометрии, то один и тот же человек, в одно и то же время, не может быть и не быть в одном и том же месте, войти и не войти в лодку. Но если все происходит на рубеже двух миров, двух физик, двух геометрий, нашей и не нашей, нам неведомой, то противоречие легко разрешается. Разным людям "являет Себя" Иисус по-разному. Вспомним Оригена: "Каждому являлся в том образе, какого достоин был каждый"8. Для одних - в лодку вошел; для других - не входил. В самых первых и точных воспоминаниях самых первых и правдивых свидетелей, уже могло быть это противоречие. Им-то, может быть, лучше всего и подтверждается истина всего свидетельства.

XI

Все видели Его, -

вспоминает Марк-Петр, и недаром, конечно, настаивает, что увидели все Двенадцать, вместе с Иудой. Все - одна душа, одно тело, - Его, по Его же молитве:

все да будут едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе (Ио. 17, 21).

Вместе с Иудой, может быть вчерашним и завтрашним "дьяволом", все - в одном теле Господнем. Чем это неимоверней, "соблазнительней", тем достовернее, исторически подлинней.
Видя Идущего по воде, думают, что это "призрак", phantasma или, по древнейшему кодексу Марка, - "демон"9; так же как, увидев Воскресшего, подумают, что это "дух", πνεῦμα (Лк. 24, 37), или, по "Евангелию от Евреев", - "бесплотный демон", σαιμόνιον ὰσώματον10. В первом чуде, когда Господь говорит: "Это Я", так же, как скажет во втором:

Это Я сам; осяжите Меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня (Лк. 24, 39), -

верят Ему, или хотели бы верить, все, кроме Иуды: после того, что он сделал вчера и, может быть, сделает завтра, легче (страшная легкость, соблазнительная, с которой он уже не имеет силы бороться), легче ему не верить.

Он одержим бесом (Ио. 10, 20), -

скажут иудеи - скажет Иуда. Не этот ли скрытый в Иисусе "бес" и вышел теперь наружу, явил себя в идущем по воде, "призраке"? Кажется, именно так должен был, если не думать, то чувствовать Иуда, тогда уже полудьявол.

XII

Очень показательно, что хождение Петра по водам, эта жемчужина первого Евангелия, из Маркова-Петрова свидетельства выпала, а кому бы, кажется, и помнить об этом, как не самому Петру. Но вот забыл, а если и помнит, то молчит, "из смирения", как хотят нас уверить апологеты. Так ли это? Многим мог бы гордиться Петр, но меньше всего, - этим неудавшимся чудом.

Равви! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде.

Сразу весь, как живой, в этом слове: в первой половине его, - только что услышав: "Это Я", и поверив, опять сомневается, слабеет, искушает Его и себя: "если это Ты"; а во второй половине: "повели мне прийти к Тебе", - крепнет, верит опять. Слышит: "иди", -

и, вышедши из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу.

В силе и славе нечеловеческой, победитель утишенных, точно елеем углаженных, волн идет по ним, немокрою стопою, как сам Господь.

Но, видя сильный ветер, -

(слово рыбачье Петра рыбака, соединяющее два впечатления - осязательное - силу ветра, и зрительное - вышину волн), -

видя сильный ветер, испугался, -

в третий раз усомнился - ослабел. И только что утишенные волны забушевали вновь; только что твердая, как лед, вода растаяла, и стопа немокрая бесславно мокнет, тяжелеет, угрузает. Начал тонуть и закричал:

Господи, спаси меня!

Плачет, кричит, жалко, страшно и смешно, как наказанный маленький мальчик-шалун.

Руку тотчас протянул (к нему) Иисус, поддержал его и говорит:

"маловерный! зачем ты усомнился?" (Мт. 14, 28-31).

Смелый и робкий, сильный и слабый, великий и малый, Петр, в этом странном приключении, так похож на всех нас, так нам братски близок и мил, как, может быть, никто из Апостолов. Но, если он молчит об этом, то, уж конечно, не из смирения, а по какой-то другой причине, более глубокой и, может быть, решающей все.

XIII

Кажется, нет у Петра человеческих слов, чтобы выразить то, что пережил он в эту ночь. Может быть, сам хорошенько не знает, почему об этом нельзя говорить. Кажется, лучше всех учеников увидел, узнал в Иисусе что-то новое, никому еще не известное; дальше всех заглянул через чудо, прозрение-прорыв, в иную действительность, из этого мира - в тот; был к Иисусу ближе всех. Оба, Иисус и Петр, "явили себя"; но между этими двумя "явлениями" - одного из величайших людей и Величайшего, Единственного, - та самая бездна, в которой Петр едва не погиб.
Может быть, когда он вспоминает об этом, ему не до себя, не до гордыни своей или смирения, а до Него, до Него Одного, Неузнанного тогда и все еще и теперь Неизвестного.
Что это было, все хочет вспомнить, понять, и не может. "В теле или вне тела", восхищен был с Ним, - этого Петр никогда не узнает, так же, как Павел (II Кор. 12, 1-4); знает только, что об этом нельзя говорить, - слишком страшно.
Может быть, вспоминая об этом, чувствует и он то же, что жены-мироносицы почувствуют, вспоминая о Воскресении.
Только что выйдя из гроба Господня и услышав от Неизвестного:

Он воскрес... идите, скажите о том ученикам Его, -

и еще не обрадовавшись, только "ужаснувшись", -

побежали от гроба; трепет объял их и ужас. И никому ничего не сказали, потому что боялись (Мк. 16, 5-8).

Этим словом: "боялись", ἐφοβοῦντο γὰρ, внезапно кончается, обрывается все Марково-Петрово свидетельство о Воскресении: что затем следует, уже позднейшая прибавка, может быть, Аристиона, из круга Эфесских учеников Иоанна Пресвитера или Апостола11.
Жены-мироносицы, первые на земле существа, узнавшие о Воскресении, никому ничего не сказали о нем, "потому что боялись". Так же боялся и никому ничего не сказал о своем хождении по водам Петр; разве только шепнул кое-кому на ухо (этот-то шепот, может быть, и дошел до нас в свидетельстве Матфея). Но как ни драгоценна жемчужина I Евангелия, слово о Петре - молчание самого Петра еще драгоценнее.

XIV

И вошел к ним в лодку, и ветер утих. И они изумились так, что были вне себя.
Ибо не вразумились хлебами, но сердце их было окаменено (Мк. 6, 51-52).

Так же внезапен и этот конец - обрыв, в свидетельстве Марка о хождении по водам, как тот, в его же свидетельстве о Воскресении.
Жен, бегущих от Гроба Господня, "трепет объял и ужас-восторг", ᾽έκστασις, "исступление", "выхождение из себя". И ученики, приняв Идущего по воде в лодку, "были вне себя", ἐίσταντο. Корень этих двух слов один, - древнейший, от начала до конца времен, вечный корень всех таинств, ἒκστασις, Экстаз. Здесь-то, кажется, и ключ, ко всему.
"Вышли из себя", из тела своего, трехмерного, отдельного, и вошли в единое, общее тело, - Его.

Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе.

Но вышли только в одно мгновение, чтобы тотчас же снова вернуться в себя, отяжелеть, упасть назад, каждый в свое тело, угрузнуть в нем, так же как, усомнившись, Петр угрузает в пучине вод. Только что расплавленное, сердце их окаменеет вновь. Так же не поймут того, что было давеча с хлебами, как и того, что было сейчас с их телом. Верят во все чудеса, и в это; но все еще не верят в Него, чудо чудес.

Вы и видели Меня, и не верите (Ио. 6, 26), -

мог бы сказать Господь и ученикам Своим, как скажет всему Израилю, всему человечеству.

Сын человеческий, пришед, найдет ли веру на земле?

XV

Идучи по морю, подошел к ним и хотел пройти мимо них, παρελθεῖν (Мк. 6, 48).

Это, может быть, самое страшное для них, потому что самое нездешнее12. К бедствующим в плаванье идет на помощь; как же хочет пройти мимо? Своим путем идет, неведомым, не только мимо них, но и мимо всего человечества, - уходит от мира?

Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу (Ио. 16, 28).

Это первое чудо - новое по качеству, небывалое. Все чудеса бывшие - были для людей, а это - уже не для них; все - в чужих телах, а это - в Его собственном теле; к миру от Отца нисходит Он во всех чудесах, а в этом - восходит от мира к Отцу.

Это ли соблазняет вас?
Что же, если увидите Сына человеческого, восходящего туда, где был прежде? (Ио. 16, 61-62).

Нет, не забудем их, мимо них не пройдет; но жалеет их, милует, помнит, что они плоть. Если бы сразу пришел к ним оттуда, где был, может быть, не вынесли бы, умерли от страха. Издали, медленно подходит к ним и осторожно, делая вид, что хочет пройти мимо; как бы приучает их к Себе новому, каким не был для них еще никогда; "это Я, не бойтесь". Но, сколько бы ни приучал, не могут привыкнуть, боятся. И когда уже вошел к ним в лодку, все еще не верят, не знают, кто это, - человек или дух, Он или не Он. "Вышли из себя", как бы сошли с ума от "удивления-ужаса".

Что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня (Лк. 24, 38-39).

Жадно любопытствуют сквозь ужас: может быть, хотели бы прикоснуться к Нему, ощупать, узнать, какое тело на Нем; но не смеют: что, если рука, пройдя сквозь тело, пустоту ощупает? Только жмутся друг к другу, глядя на Него; дрожат, как овцы в загоне, нечаянно к себе пустившие льва. Чувствуют, что пахнет от Него миром нездешним, как морозом - от человека, вошедшего прямо с крещенской стужи в теплую комнату.

XVI

Было это или не было? Горе нам, если мы ответим с невежественной легкостью или с ученою тяжестью: "не было; про неправду все написано"; если отвергнем, как нелепую сказку, это чудо - прозрение-прорыв в иную действительность, туда, где зачинается новая, смертная тяжесть механики побеждающая, "невесомая материя", преображенная, прославленная, над хаосом торжествующая плоть Космоса-Логоса.
Это первое чудо с тем, последним - Воскресением, внутренне связано. В то же раннее, "темное утро", "в четвертую стражу ночи", совершаются оба; одно из явлений Воскресшего происходит на том же Геннисаретском озере (Ио. 21, 1-14); так же в Обоих видящие не узнают Иисуса и думают, что это "призрак" или "демон"; так же Он говорит им: "Это Я Сам"; так же Петр, узнав Его, бросается в воду.
Горе нам, если мы отвергнем это первое чудо, Хождение по водам, так нерасторжимо связанное с тем, последним, - Воскресением, что можно только вместе принять их или вместе отвергнуть. Если же мы скажем, что и того чуда не было, что Христос не воскрес, то нет христианства, нет христианского, а может быть, и никакого человечества; есть только человекообразное животное, огню обреченный плевел.

XVII

"Равви! ходил ли Ты по водам?" - если бы так спросили Его ученики, то более чем вероятно, что Он ответил бы: "ходил".

Равви! когда Ты сюда пришел? (Ио. 6, 25), -

спрашивает Его народ, вернувшийся на следующий день в Капернаум с горы Хлебов, кажется, смутно подозревая что-то чудесное в этом внезапном пришествии. Но если бы спросил Его народ не "когда", а "как Ты сюда пришел?", то более чем вероятно, что Иисус ответил бы: "Пришел, как вы, по земле". Противоречие между двумя этими ответами неразрешимо в нашем геометрическом пространстве и в нашем историческом времени; но может быть разрешается в той, еще или уже неведомой нам, предельной точке религиозного опыта, где наше пространство, трехмерное, соприкасается с четырехмерным, наше время - с вечностью, История - с Мистерией. В двух местах не может быть в одно и то же время одно и то же тело; но два тела - могут.

Есть тело душевное, ψυκικόν; есть и тело духовное, πνευματικόν (I Кор. 15, 44), -

учит Павел.
Два тела - у человека Иисуса. В теле "душевном", "психическом", Он стоит на горе; в теле же "духовном", "пневматическом", идет по водам. Вот почему на вопрос: "как пришел Он в Капернаум, по воде или по земле?" - два, как будто противоречивых, а на самом деле согласных ответа: "по земле" и "по воде".

Еще ли не понимаете и не разумеете? еще ли окаменено у вас сердце?

XVIII

Но как бы ни было окаменено сердце учеников - и наше, - что-то узнали они в эту ночь, - и мы могли бы узнать, чего уже никогда не забудут, и мы не забудем: ко Христу в Иисусе приблизились так, как еще никогда; Божеское лицо Его увидели сквозь человеческое, хотя и очень смутно, как рыбы видят солнце сквозь воду.
Кажется, не воспоминание учеников, а лишь предание церковной общины хочет прояснить это смутное, перенести его оттуда, где только и могло оно совершиться, - из утренних сумерек - в полный свет дня, с границы между временем и вечностью - во время целиком.

Бывшие же в лодке подошли, пали ниц перед Ним и сказали: истинно Ты - Сын Божий! (Мт. 14, 33).

Если это уже тогда могло быть сказано, то незачем бы Иисусу спрашивать учеников в Кесарии Филипповой:

за кого вы почитаете Меня?

И исповедание Петра:

Ты - Христос, Сын Бога живого, -

так же, как слово Иисуса к Петру:

блажен ты, Симон, сын Ионин (Мт. 16, 16-17), -

потеряли бы всякий смысл.
Нет, в окамененном сердце учеников это исповедание в ту ночь могло быть только немым.

XIX

"Тело Его не совсем такое, как наше", это они, вероятно, всегда чувствуют; но в эту ночь почувствовали так, как еще никогда.
Вспомним "Утаенное Евангелие", Апокриф Матфея, где уцелел, может быть, след исторически подлинного воспоминания о том, что действительно испытывали знавшие Христа по плоти:

Почивал ли Он, ночью или днем, было над Ним божественное свечение13.

Только маленькие дети, да старые старушки все еще видят в потускневшем золоте сияния вокруг лика Господня на старых иконах нечто подобное. Но, если и для нас не озарится человеческое лицо Иисуса этим "божественным свечением", мы его никогда не узнаем. Плотски-физически чувствуют ученики, осязают всегда, в живой плоти человека Иисуса какую-то одну, неуловимо от пяти чувств ускользающую, из этого мира в тот уходящую, призрачно-прозрачно-огненную точку. В теле же Идущего по водам внезапно разрастается она, как искра - в пламя, так что все тело, охваченное и как бы раскаляемо этим пламенем, становится тоже огненно-прозрачно-призрачным.

Славу Свою явил Иисус, -

говорит Иоанн о Кане Галилейской (2, 11), первом чуде Господнем, идущем от Отца в мир. "Слава", δόη значит "сияние", "свечение". Можно бы сказать то же и о первом чуде Его, идущем от Отца к миру, - Хождении по водам.

Свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ио. 1, 5).

Три возрастающих света - три чуда:

Хождение по водам, Преображение, Воскресение.

В первом - солнце восходящее; во втором - полдневное; в третьем - незакатное. И эти три чуда, три солнца, - одно, потому что во всех трех Иисус "явил Себя" - чудо чудес, солнце солнц.

<<Предыдущая глава Оглавление

Неизвестное Евангелие. Читать далее>>

Где купить мужской парик из натуральных волос.

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского