Кана Галилейская

Служение Господне - Мережковский Д.С.

1932


I

"Время исполнилось, и приблизилось царство небесное; покайтесь (обратитесь) и веруйте в Блаженную весть" (Мк. 1, 15), - начал Иисус проповедовать, сойдя в Галилею с Иудейской нагорной пустыни, где искушаем был дьяволом, а в Иерусалиме, дня за три до смерти, кончил так:

Царство небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего.
И послал рабов своих звать званых на брачный пир; и не захотели прийти (Мт. 22, 2-3).

Вспомнил ли Иисус в эти последние дни Свои тот первый день, когда пришел к людям с Блаженною Вестью о Царстве Божьем? Если первое и последнее, начало и конец, есть главное во всяком деле, то, судя по такому концу и такому началу, главное в деле Господнем есть Царство Божие, брачный пир, где Мать Земля - невеста, а Сын Человеческий - жених.

II

Брачный пир у синоптиков - в слове, а в IV Евангелии, - в деле, в "чуде-знамении".

В Кане Галилейской положил Иисус начало знамениям, ἀρχὴν τῶν σημείων, и явил славу Свою (Ио. 2, 11).

Тотчас после Вифавары-Вифании, первого явления славы, - второе, - Кана Галилейская; после крещения в воде - претворение воды в вино. Это связано с тем не только внешне, по времени, но и внутренне, по смыслу; то противополагается этому: пост и пир, скорбь и радость, вода и вино, закон и свобода. Сам Иисус противополагает Себя Иоанну Крестителю:

до Иоанна - закон и пророки, а после него, царство Божие благовествуется (Лк. 16, 16).
Но кому уподоблю род сей? Детям подобен он, которые, сидя на площади, перекликаются: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам надгробные песни, и вы не рыдали. Ибо пришел Иоанн - не ест, не пьет; и говорят: "В нем бес". Сын человеческий пришел, - ест и пьет, и говорят: "Вот обжора и пьяница", φαγος καὶ ὀινοπότης (Mt. 11, 16-19).

Последних двух кощунственно-грубых слов смягчать не следует: знает, конечно, Господь, что делает, когда вспоминает их, с какой, должно быть, грустной и к человеческой глупости милосердной усмешкой!
"Лучше бы этого пьяного чуда не было вовсе в Евангелии", - думают о Кане трезвые, так называемые нравственные, люди, "сухие" от вина, но не от крови, которую лили на войне, как воду, вчера и будут лить завтра. То же могли бы и подумать и многие из нынешних как будто христиан, будь они поискреннее перед собой и читай Евангелие менее слепыми от привычки глазами. И надо правду сказать: "пьяное чудо" как будто нарочно рассказано так, чтоб это подумали "трезвые".

III

В брачной горнице для "очищения иудейского", омовения рук и ног перед трапезой, шесть водоносов, огромных каменных чанов, по три меры воды в каждом (Ио. 1, 6). Греческая мера жидкости, метрет, иудейская - бат (bath), - около 40 литров1: в каждом чану-водоносе три-четыре меры - от 80 до 120 литров; в шести - от 500 до 700. Слуги наполняют их водою "доверху", "до края" (Ио. 2, 7): помнит рассказчик и эту подробность, видимо радуясь всему, что усиливает впечатление полноты и щедрости дара.
Свадебные пиры длились, по тогдашнему иудейскому обычаю, не менее трех, а иногда и семи дней. Судя по огромному количеству воды в шести чанах, достаточному для омовения множества гостей, дом - большой и богатый; должно быть, и запас вина обильный. Если же истощился он весь, и так неожиданно, что для пришедших с Иисусом новых гостей вина не хватило (а нового негде было, вероятно, купить в маленьком городке-селении), то значит, все эти дни пили очень много.

Худшее вино (слабейшее) подают, когда люди напьются, а ты хорошее (крепчайшее) сберег доселе (Ио. 2, 10), -

шутит с женихом, как будто чересчур весело-пьяно, архитриклин, начальник слуг (столько их в доме, что нужен начальник: тоже признак богатого дома). Значит, и в тот день, когда приходит на пир Иисус, гости уже напились; и вот, шесть новых, полных до края, чанов - по-нашему, бочек, чтоб не прекращался пир.
Этого "пьяного чуда" никогда не поймут трезвые, но, может быть, поймут такие святые, Господним вином упоенные, как Франциск Ассизский и Серафим Саровский.

Духа Бог дает не мерою (Ио. 3, 2). Приняли же мы все от полноты Его... благодать на благодать (Ио. 1, 16), -

радость на радость, щедрость на щедрость, или, как сказали бы те, на Канском пиру упоенные, - "меру на меру".
Да, надо самому опьянеть, чтобы понять это пьяное чудо.

IV

Вспомним иудейских прозелитов, эллинов, пришедших к Иисусу за шесть дней до Голгофы и услышавших слова Его о святейшей тайне Елевзинских мистерий:

если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно;
если же умрет, то принесет много плода (Ио. 12, 24).

Вспомним, что простонародный греческий язык, на котором написано Евангелие, так называемый "общий", koinê, есть язык мистерий, "объединяющих род человеческий", по слову Претекстата2, язык первых двух объединителей, бога Диониса и Александра Великого; вспомним, что Павел, апостол язычников, а за ним и вся Церковь до наших дней называет величайшие святыни свои тем же словом, какое произносилось в Елевзинском святилище: mysteria. Вспомним все это, и мы, может быть, поймем, почему в самом эллинском, "общем", koine, и всемирном из четырех Евангелий, Кана Галилейская, первая вечеря Господня, с претворением воды в вино, так же как последняя - с Евхаристией, претворением вина в Кровь, суть два наиболее всемирных "чуда-знамения", в которых Иисус, объединив род человеческий, действительно "явил славу Свою".

V

Смешивать Христа с Дионисом - грубое кощунство и невежество. Но если, по глубокому слову Августина, "то, что мы называем христианством, было всегда, от начала мира, до явления Христа во плоти"3, то в Дионисовых таинствах достигнута, может быть, высшая, и ко Христу ближайшая, точка в дохристианском человечестве. В этом смысле, все язычество есть вечная Кана Галилейская, уныло-веселое пиршество, где люди, сколько ни пьют, не могут опьянеть, потому что вина не хватает, или вино претворяется в воду. "Нет у них вина" (Ио. 2, 3), - жалуется Господу Мать Земля милосердная, как Дева Мария, матерь Иисуса. Вина нет у них и не будет, до пришествия Господа.
Жаждут люди, уже за много веков до Каны Галилейской, истинного чуда, претворяющего воду в вино, и чудесами ложными не утоляется жажда.
В хоре Еврипидовых "Вакханок", кличет Вакх: "Эвое!" и земля вместо воды в родниках, источает вино.

Тирсом в скалу ударяет мэнада, - льется вода;
в землю вонзает свой тирс, - брыжжет вино4.

Но верит ли сам Еврипид в это Вакхово чудо, так же как Плиний Натуралист в чудо на о. Андросе, в источнике Дионисова храма, где в январские ноны, по римскому календарю, а по христианскому, в тот самый день, когда вспоминалась в древней церкви, вместе с Богоявлением, Кана Галилейская, - вода претворялась в вино?5

VI

Воду в вино претворяет Господь на первой вечере, явной, в Кане Галилейской, а на последней, Тайной, - претворит вино в кровь.

Я есмь истинная лоза, а Отец Мой - виноградарь. - Сие сказал Я вам... да радость ваша будет совершенна (Ио. 15, 1, 11).

Что это за радость, и почему обе двери Евангелия, вход и выход, затканы одной виноградной лозой, с одинаково рдеющими гроздьями, - этого никогда не поймут человечески трезвые - те, кто главного чего-то о себе, о мире и Боге не знают; это поймут только божественно-пьяные, потому что знают они или узнают когда-нибудь, что не утоляющее жажды, слабое и грубое, земным вином опьянение, есть только вещее подобие, знамение, иного, иным вином опьянения, всеутоляющего.

Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я - в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего (Ио. 15, 5).

Знают они, или когда-нибудь узнают, что надо человеку "выйти из себя", чтобы войти в Бога; душу свою "потерять", "погубить", чтобы "найти", "спасти". В этой-то высшей точке и прикасается тень к телу, Дионис - ко Христу.

Вышел из себя, ἐζέστη (Мк. 3, 21), -

скажут о Нем, единственно-божественно-пьяном, трезвые, тем же словом, как о посвященных в Дионисовы таинства.

Трепет объял их и ужас-восторг, εκστασις (Мк. 16, 8), -

скажет Марк-Петр о женах, "пришедших весьма рано, при восходе солнца", ко гробу воскресшего Господа (Мк. 16, 2). Если бы не этот "восторг", "исступление", "выхождение из себя", Экстаз, то не узнали бы они, не увидели, что Христос воскрес.

VII

"Землю целуй и ненасытимо люби... ищи восторга и исступления сего... и не стыдись; дорожи им, ибо оно есть дар Божий, великий, да и не многим дается, а избранным", - завещает старец Зосима Алеше Карамазову6, и в чудном, у старцева гроба, видении вспомнит Алеша эти слова.
"Кана Галилейская... первое, милое чудо! Радость людскую, а не горе посетил Христос... Чудо сотворив в первый раз, радости людской помог... Но кто это? Почему раздвигается комната?.. Кто встает?.."
Встал лежащий во гробе, подошел к Алеше.
- "Тоже, милый, тоже зван, - раздается над ним тихий голос. - Веселимся, пьем вино радости новой... Видишь ли Солнце наше?"
- "Боюсь... не смею глядеть..."
- "Не бойся. Страшен величием... но милостив к нам бесконечно, нам из любви уподобился, и веселится, воду в вино превращает, чтоб не пресеклась радость гостей... новых ждет, новых зовет, и уже на веки веков. Вот и вино несут новое".
"Что-то горело в сердце Алеши... Слезы восторга - (исступления, экстаза) - рвались из души его. Руки простер, вскрикнул, проснулся... Опять гроб, и тихое чтение Евангелия. Алеша глядел на гроб, на закрытого, недвижимого, протянутого в гробу, мертвеца... Только что слышал он голос его, голос этот еще раздавался в ушах его. Он еще прислушивался, ждал... Но вдруг вышел из кельи... Полная восторга душа его жаждала свободы. - Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих, сияющих звезд. - Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною. - Алеша стоял, - смотрел, и вдруг, как подкошенный, повергся на землю. - Целовал ее, плача, рыдая... и исступленно клялся любить ее во веки веков. - "Землю облей слезами радости твоей и люби сии слезы твои", - прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал, в восторге своем, даже и об этих звездах, которые сияли ему, и "не стыдился исступления сего". Нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих как будто разом сошлись в душе его, она трепетала, соприкасаясь с мирами иными", - с таким же "восторгом-ужасом", как души тех жен у гроба Господня7.
Вот что значит: от чуда опьянеть - чудо понять, чудо совершить, - претворить воду в вино.

VIII

"Было это или не было?" - чтобы об этом спросить Алешу и, услышав ответ его: "Было! Кто-то посетил мою душу в тот час", - все-таки решить: "галлюцинация", - каким надо быть лакеем Смердяковым, хотя бы и ученым, премудрым, во всеоружии "Критики чистого разума"! Но, кажется, надо быть лакеем во сто крат большим, чтобы спросить ев. Иоанна: "было это или не было?"
"Все про неправду написано", "голый вымысел", - кто так решил и на этом успокоился, тот очень плохо знает историю, а души человеческой не знает совсем. Как же не понимают левые критики, что для такого "вымысла" надо быть не ев. Иоанном, все равно, учеником ли, "которого любил Иисус", или неизвестным Иоанном Пресвитером, а противоестественной помесью утонченного скептика II века с грубым циником XX века? т. е. баснословнейшей из всех химер.
Нет, Кана Галилейская - не "вымысел". Что-то произошло в ней действительно, из чего родился евангельский рассказ. Что же именно? Этого мы, разумеется, никогда не узнаем с точностью. Главное, что здесь затрудняет исследование, есть общее свойство всех исторических свидетельств IV Евангелия. Мастер, никем не превзойденный, в том, что живописцы называют "светотенью", "chiaroscuro", смешивает Иоанн свет ярчайший с глубочайшею тенью, в таких неуловимых для глаза переливах-слияниях, что чем больше мы вглядываемся в них, тем меньше знаем, действительно или призрачно то, что мы видим.

Рано, когда еще было темно, приходит Мария Магдалина ко гробу (Ио. 20, 1).

Во всем IV Евангелии такая темнота раннего утра.
В винчьевской живописи происходит нечто подобное. Может быть, в Моне Лизе живой мы не узнали бы той, что на портрете, из чего, однако, не следует, что не было живой: так, из того, что мы не узнаем исторической Каны Галилейской в Евангельской, не следует вовсе, что исторической не было.
Два порядка смешивает или нарочно соединяет Иоанн, - Историю и Мистерию, так что все его свидетельство - полуистория, полумистерия; смешивает, или нарочно соединяет, явь с пророческим сном, с тем, что он называет "знамением", σημεῖον, а мы называем "символом", "подобием", - так что все у него, - как полуявь, полусон. Это надо помнить, чтобы понять, что произошло в Кане Галилейской.

IX

Скрытое в свидетельстве Иоанна, исторически-твердое тело осязается лучше всего в таких для нас невообразимых, ненаходимых чертах, как эта:

нет у них вина, -

говорит Мать, а Сын отвечает:

что Мне до тебя, женщина? τὶ ὲμοῦ καὶ σοῦ γύναι (Ио. 2, 3-4).

Сколько бы ни сглаживали этой режущей остроты, - не сгладят. ("Что Мне и тебе, женщина?" - хотя и буквальный, но, по смыслу и по множеству других примеров на тогдашнем простонародном греческом языке, koinê, неверный перевод.) Слово это надо принять, как оно есть: вслушаться ухом, не оглохшим от двухтысячелетней привычки, в эту, для нас "фальшивую ноту", как бы от железа по стеклу скрежещущий звук, - так, как будто мы слышим его в первый, а не в тысячный раз; надо "удивиться-ужаснуться" ему до конца, - и может быть, мы поймем, что, если в нашей человеческой музыке нужны диссонансы для высшей гармонии, для высшего лада - разлады, то и в музыке божественной, Евангелии, - тоже.
Только что услышав в Вифаваре-Вифании глас Матери своей Небесной, Духа: "Ты - Сын Мой возлюбленный: в сей день Я родила Тебя", - не мог бы сказать Иисус земной матери: "Мать", так же как земному отцу: "Отец"; мог - только Небесной Матери и Отцу Небесному8.
Вот почему и в слове любви нежнейшей, какая только была на земле, когда, вися на кресте, Сын глазами укажет матери на любимого ученика, брата Своего нареченного, - Он не назовет ее "матерью".

Женщина! вот сын твой (Ио. 19, 26).

Мог ли бы Он так назвать ее, если бы не знал, что и ей открыта эта святейшая тайна сердца Его - любовь, соединяющая Их обоих, земную и Небесную?
Вот в какую глубину сердца Господня мы заглядываем сквозь "светотень" Иоанна, как сквозь темную ясность вод - в их глубину бездонную; вот для какой божественной гармонии нужен этот диссонанс человеческий.

Тайно пил Иоанн из сердца Господня, -
Ex illo pectore in secreto bibebat, -

скажет бл. Августин9. Только возлежавший у сердца Его - мог пить из него так, как пчелы пьют мед из цветов. "Женщина", вместо "матери", - горькая, на языке человеческом, полынь, а на языке ангельском - сладчайший мед сердца Господня.

X

Ранним, еще темным утром, когда особенно крепок и сладок сон, мать будит спящего Сына, потому что знает, что час Его пришел, Царства Божьего солнце встает, брачный пир готов, а спящий не хочет проснуться, молит не будить: "Что Мне до тебя, женщина?" Но когда говорит: "Час Мой еще не пришел", - знает, что уже пришел.

Отче! избавь Меня от часа сего (Ио. 12, 27), -

скажет и Отцу Небесному, в тот канун последнего дня, так же, как в этот - первого, говорит матери земной. Если говорит ей о часе Своем, то, верно, потому, что знает и она, что это за час для Него. Это видно уже из того, что она велит слугам:

Что бы Он вам ни сказал, то сделайте (Ио. 2, 5).

Знает ли мать, что не только вода претворится в вино, но и вино в кровь? И если знает, то для этого ли будит спящего, торопит Его, как бы своими руками толкает на это?
Кажется, видишь два эти сближенных, таких друг на друга похожих лица, Сына и Матери; кажется, слышишь таинственный сговор, почти без слов, только в быстро обмененных взорах. И опять "светотень" бездонных глубин, лада небесного земной разлад, диссонанс божественной гармонии; полынь человеческая - ангельский мед.
Если бы мы больше знали Неизвестного, любили Нелюбимого, то может быть, поняли бы, что все равно, был или не был в Кане Галилейской тот, кого мы называем "евангелистом Иоанном", - он как будто своими глазами видел, своими ушами слышал все; возлежал у сердца Господня и "тайно из этого сердца пил".

XI

Первая, исторически подлинная канва Иоаннова свидетельства о Кане Галилейской - вероятно, очень древнее, простодушно-простонародное сказание или, не будем бояться слов, "легенда" только что ко Христу обратившихся прозелитов-эллинов (их здесь, в Галилее "языческой", множество), посвященных в Дионисовы таинства и еще кое-что помнящих о чуде, для них уже не истинном, неутоляющем - претворении воды в вино, кровь лозную (Дионис - Лоза). Очень вероятно, что и в этой легенде мы могли бы прощупать исторически твердое тело.
Кана Галилейская, в отличие от всех других, вне Галилеи, соседних местечек, под тем же именем "Кана" (эта географическая точность - лишний признак не "голого вымысла"), кажется, нынешнее селение Kephar Kenna, в пяти километрах к северо-востоку от Назарета, на пути в Капернаум, есть место действия, а время - первый день служения Господня, или канун этого дня10. Нет причины сомневаться в исторической точности этих двух свидетельств.
Идучи из Капернаума в Назарет, Иисус действительно мог зайти в Кану и быть зван на брачный пир, вместе с матерью и перешедшими к Нему от Иоанна Крестителя учениками, что подтверждается и другим свидетельством IV Евангелия:

после того (Каны Галилейской) пришел Он в Капернаум, Сам и матерь Его... и ученики (Ио. 10, 2-12).

Самое же для нас драгоценное в возможном исторически подлинном ядре сказания, это не внешнее, а внутреннее: земная, простая, простым людям доступная, так же физически, как вино их виноградников, пьянящая радость первого дня Господня. "Тихие люди земли", амгаарецы, чистые сердцем, нищие духом, первые увидели что-то в лице рабби Иешуа, поняли в Нем что-то если не умом, то сердцем, от чего обрадовались так, что "вышли из себя"; поняли - увидели чудо Экстаза, претворяющее воду в вино.

XII

Чудо для них, а для нас что?
Десять евангельских стихов о Кане Галилейской - десять загадок - "светотеней". Иоанн слишком хорошо знает синоптиков (в этом никто из критиков не сомневается), чтобы забыть об Искушении. "Камень сделай хлебом", "воду сделай вином" - два одинаковых чуда; если то отверг Господь, как искушение дьявола, то мог ли принять это, как волю Отца?
Кажется, выйти из этого противоречия нельзя иначе, как предположив два, для двух чудес, порядка: для камней-хлебов - Историю, для воды-вина - Мистерию. Сам евангелист называет Кану не "чудом", teras, а "знамением", sêmeïon, так же, как все "чудеса" Господни. Здесь-то, может быть, и ключ ко всему.
Между "чудом", в собственном смысле, и "чудом-знамением" - существенная разница. Только вне человека совершается то, а это - и вне, и внутри. Чудо есть нарушение законов естественных; знамение может им и не быть. Всякое явление, когда просвечивает сквозь него то, что за ним, становится "чудом-знамением".

Alles vergäangliche
Ist nur ein Gleichniss.
Все преходящее
Есть только знак, -

знамение, символ. В толще внешнего опыта, опытом внутренним истонченное, опрозраченное место, как бы узником в стене процарапанная щель; кем-то из того мира в этот поданный знак-мановение; как бы сполох зарницы в ночи - вот что такое "чудо-знамение". Всякое естественное, под свет такого сполоха попавшее явление может сделаться, в этом смысле, "чудом".

XIII

Чудо объяснять "малым разумом", rationalismus vulgaris, значит радовать глупых, старых бесов, огорчать мудрых детей, Ангелов. Чудо - как живое сердце: объяснить его значит обнажить, убить.
Слишком легко догадаться, что "нет у них вина", значит: "вина сейчас не будет". Не сразу же все истощилось, кое-что могло сохраниться в нескольких из шести огромных водоносов-чанов, или других, подобных им, сосудах. Так же легко догадаться, что "наполните сосуды водою" может значить: "долейте", "дополните", и что гости, уж конечно, не только вином упоенные, пили бы и это разбавленное вино, как цельное. Но все такие догадки малого разума идут мимо евангельского чуда-знамения.
В мертвых ли сосудах претворяется вода в вино, или в живых сердцах? Спрашивать об этом могут лишь такие несчастные, трезвые, как мы, но не Господним вином упоенные.

XIV

"В лозах претворяет воду в вино Тот же, Кто претворил ее в водоносах Каны Галилейской; но мы тому чуду не удивляемся, потому что привыкли к нему", - учит бл. Августин, объясняя чудо, уж конечно, не от "малого разума"11.
Солнце мира, сердце Господне, везде и всегда претворяет воду в вино, вино в кровь. Мертвое в живое претворяющая сила, чей слабый отблеск мы называем "Эволюцией", есть вечная тайна Сына в Отце, Логоса в Космосе. Тайна эта и открылась людям в Кане Галилейской, в первый день Господень и, может быть, откроется в последний:

сказываю вам, что не буду пить от плода виноградного, доколе не придет царствие Божие (Лк. 22, 18).

Люди пьянеют и от маленьких радостей; как же могли не опьянеть от величайшей, какая только была на земле, - от Блаженной Вести о наступающем Царстве Божьем?

XV

Как мы ни "сухи", трезвы, но если бы сам Господь сел за нашу трапезу, то, может быть, и наша вода превратилась бы в вино, и мы уже не спросили бы, где совершилось это "чудо-знамение", в мертвых ли сосудах или в живых сердцах.
Кое-кто из нас все еще помнит, с каким радостным ужасом, подходя в детстве к чаше с Дарами, чувствовал он, что хлеб сей - воистину Тело, вино сие - воистину Кровь. С кем это было в детстве, с тем будет и в смерти; тот, может быть, услышит над собою тихий голос:
- Видишь ли Солнце наше? С нами веселится, воду в вино претворяет, чтоб не пресеклась радость гостей уже во веки веков.
Услышит - проснется от смертного сна и увидит в Кане Галилейской первый день Господень.

<<Предыдущая глава Оглавление

Неизвестное Евангелие. Читать далее>>

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского